Мне снится: лев и бабочка. Правей –
кусты. В кустах потрёпанный Steinway,
ухмылка на повешенном ворюге,
пюпитры в ряд, солома, соловей
и, кажется, горящий Рим – на юге.
Я – лев? Я лев. Всё слишком напоказ.
Всё, как обычно. Жаль, на этот раз
диапазон неумолимо узок –
от не пересекающихся в нас
миров и музык.
Что бабочке до льва? Её глаза
взирают с крыльев. Льётся полоса
слоновьих клавиш. Проглотив отраву,
мизинцем попадаю в небеса,
в невидимую пятую октаву.
Мне снится: я не умер – умерцал
туда, где ты, дружище Марциал,
смеёшься надо мной да пепел славишь.
Туда, где я – никто, материал
для этих клавиш.
О чём ты – сегодня? Об этих табличках милых
с холмов на полоске между весной и сушей?
Истории тех, кто спит в безымянных могилах,
куда интереснее. Просто пойди, послушай.
Король и малиновый цвет. В тишине над лесом
появится призрак ствола. Принесли, собрали –
и глаз заскользил по блестящим стальным нарезам,
закручиваясь, как положено, по спирали.
А там, через пару витков, начинается осень,
ломается дверь, что и так не была закрыта
ни духом, ни сыном, ни грудью. Ударься оземь,
ударься скорей – и плевать на условности быта.
Мы, точно ножи, источили себя, истончили,
а искры плывут и танцуют на розовой мочке,
а лезвия стонут и дёргаются на точиле
щекотно и нервно, как ноги на ноготочке.
Молчи. Оживём – потом. Закипевшим потом,
железом, ржавеющим в шариках гемоглобина,
озоном, плетением пальцев, прыжком, полётом
на круглых коленях. О чём ты теперь, лавина?
О снеге своём? И о том, что за эту цену –
ни времени, ни земли, ни строки в сонете?
Беру на прицел корону, стреляю в стену,
размазывая вдоль выстрела всё на свете.
Малина и сливки. Ты любишь? Закрыв на цепочку
осеннюю крепость, потрогаешь ногтем белила,
крестом залепившие новую жирную точку.
Но так и не спросишь: «Милый, что это было»?
Очередной надоевший миллениум
старой охотничьей песней отмечу.
Может, стрелой побегу за оленем,
может быть, выбегу стрелам навстречу.
Будет полёт по вершинам соцветий,
вечный вьюнок и душистая жимолость –
всё, что в пятнадцать холодных столетий
не уложилось.
Перьев и платьев податливый ворох,
шорох огня, протянувшего руки
нам, заплутавшим в ночных коридорах
лютневой музыки ласковой муки.
Вздрогнут стихи в паутинках курсива,
быстрые луны вино взбаламутят…
Всё это будет безумно красиво.
Слишком красиво. А значит – не будет.
Золото в горле. Ржавчина на броне.
Время стоит, как вышка. Горит барак.
Из-за угла барака идут ко мне
друг мой далёкий и недалёкий враг.
Кто-то успеет раньше. Вскипает свет,
сойка следит за всплесками острия,
женщина смотрит в сердце и плачет вслед:
«Двое из вас умрут. А потом – и я».
Дебет и кредит. Очередь. Скрип ремня,
голос, стянувший горло двойным узлом.
Два не разделишь на два. Найди меня
неподалёку – в небе за тем углом.
В короткий перелёт на Санта Круз
не входят ни прощание, ни слёзы.
Немного грусти, да. Но эта грусть
короче, чем сухой негромкий хруст
колёс по полосе. Галапагосы
под брюхом «Бриттен-Нормана» лежат,
как стайка львят во вспененном джакузи.
Из банки бьёт фонтаном оранжад,
шипит пилот и стёкла дребезжат
о новой суете на Санта Крузе.
Когда-нибудь в каком-нибудь дупле
сухой ветлы, в коробке из-под чая,
забытой в старом письменном столе
на сотню лет, в огне на фитиле
я оживу, себя не ощущая
последней черепахой на Земле;
и соберу мозаику, в которой
окно и штора, а в окне за шторой
невероятно тихий океан,
некрашеный причал, катамаран,
баллоны с газом, крыша ресторана,
телятина и соус бешамель,
и сонная морская игуана,
изысканная, как Коко Шанель
к восьмидесяти, запах майорана,
чуть тёплое чилийское вино
и шорох вечноудивлённых крабов,
и чей-то торс в дырявом кимоно
в окне напротив.
Ступни расцарапав
осколками ракушек, по воде
вернусь туда, где берег мира, где
расклёванные чайками останки
собаки, ожерелье позвонков,
изгиб волны, изгиб островитянки
в волне, акула у подводной банки,
испуганная радуга мальков –
бесчисленных, невинных, обречённых
и вечных, точно память в эмбрионах
людей и черепах. Людей и звёзд.
Людей и пустоты.
Взметнётся хвост
ночного ската, обожжёт. В сожжённых
глазах взойдёт прибой. И я войду
в прибой, в кораллы, где в колючих кронах,
в давным-давно потерянном саду
учился смерти у новорождённых
и жизни – у последнего в роду.