Я вернулся и умер. Оставшись вдовой,
ты опять научилась дышать под водой
и носить облегающий пеплум,
и лежать на спине, наблюдая со дна,
как по тонким ресницам стекает луна,
и становится пеплом.
И становится книгой, в которой о нас
нет почти ничего. Два портрета анфас
друг на друга глядят бестолково.
Я, случайно засушенный между страниц,
погружаюсь в абсурд, сочиняя для птиц
голубиное слово.
Но когда ты читаешь его голубям,
ты читаешь не книгу, а речь по губам,
понимая едва половину.
Молоко убегает из лунки в песке,
ты пугаешься тени моей в молоке
и ложишься на спину.
Прижимая зубами неловкую дрожь,
я смешно обещаю, что ты не умрёшь
никогда. В приозёрном зимовье
нас хватает ещё на короткий разбег,
на какао под вечер и утренний снег
на камнях в изголовье.
Едва пережив на диване жару и сиесту,
нашарить волну, где медово токует Синатра,
забыть о простуде и вызвонить прямо к подъезду
лихого извозчика с крыши Большого театра.
Приехать. Войти из прихожей на сонные звуки,
на свет апельсиновых корок, на запах корицы.
Ты помнишь, наверное: небо, тяжёлые руки
и медленный-медленный выдох чуть ниже ключицы.
Ты помнишь: с волны на волну, по пчелиному кругу,
и с каждым кольцом становиться нежней и гортанней,
и – снова, и что-то кричать, и срываться друг в друга,
на миг замерев на охрипшей границе дыханий.
И будто не будет потом никакого раскола,
ни мёртвого неба, ни спящего улья. Да что там…
Я с детства боялся шмелей, наполняющих горло
дрожащими крыльями и хаотичным полётом.
Квадратный мир, осеннее окно,
заржавленные прутья выше города.
И люди, точно птицы из кино
о птицах, умирающих от голода.
Покинуть осень. Вынырнуть весной
в бездонный дождь за выцветшими Андами.
Предместье жизни. Прямо за спиной –
скандал и брызги. Цирк с комедиантами.
В замёрзшем небе огненной земли
циркачка пляшет, умножает сущности,
летит навстречу – в звёздах и в пыли –
по вытянутой Кеплером окружности.
Темнеют губы. Пахнет от костра
травою, догорающей на палочке.
Слезами. Мной, увязнувшим вчера
в потёртом лаке на волшебном пальчике.
Предместье дышит. Птичьи голоса
становятся тяжёлыми и чистыми,
зовут вернуться, завязать глаза
и выстелить себя простыми числами.
Сквозняк, ползущий к сердцу из окна,
похож на руки, стиснутые досиня
на прутьях мира. Здешняя весна
ничем не отличается от осени.
На прозрачных запястьях прозрачные сгустки воды.
По стеклянным поверхностям мира, по тающим нервам
ускользает мелодия – шорох змеиной слюды
в приближении старости. В первом. Пока ещё – первом.
Что теперь? Пробежать через воздух, одежду швырнуть
на ковёр, точно кость, воздавая богам по заслугам,
и смотреть, как плывёт за зрачками холодная ртуть,
отражённая в зеркале – прежнем, бесстыдном, упругом.
И дрожать под горячими струями, как стрекоза
под ладонью. Найти полотенце, направиться к ложу,
запрокинуть к бессмертным лицо и, зажмурив глаза,
ощутить под чешуйками времени новую кожу.
Тугой, прозрачный звук ладонью зажимая,
приходит по ночам, касается меня
пока ещё моя. Пока ещё живая
в холодных языках вчерашнего огня.
И думает о том, что нас не будет в мире,
что мир не в нас, что нет ни мира, ни войны,
и прячется лицом в распахнутом мундире,
и позволяет мне не спать и видеть сны.
Но в поисках любви и сна иного свойства,
я падаю ничком, как спившийся монах,
в кровоточащий дым ночного беспокойства,
в гаданье на чужих, обманных именах.
Повиснув на цепях юродства и блаженства,
ищу другую речь и вижу вдалеке,
как мечутся слова в пределах совершенства
и говорят со мной на странном языке.