Мастер Зеркал

…и цветок твой распахнётся движением смерти слева, непостижимо; и смятенные чёрные волны твои в ожидающий рухнут, в ожидающий чёрный такой же мир, где платаны с оборванной кожей корой, побелевшей от гнева от ветра от восторга, отнимут горячие корни свои у грузных кричащих камней, и Восток слепой благоуханный, и Восток покинет корни платанов, ссыпаясь сладкими невыразимыми комьями земли песка травы в пространство, туда.

И свершится движение слева странно; так, царица моя, так платаны каштаны смоковницы тянут поющему небу ладони, и выше они, и пьют заскорузлыми сухими из чёрного пьют проливную смолу с серебром, и тоньше дыхание твоё, и безмерней прозрачней глаза твои за невидимым невесомым кашмирским дымом, и руки твои, и голос молитвы моления просьбы твоей ко мне обо мне…

Тогда родилась нам степь распаленной пахучей блудницей, огнём родилась безымянным горьким гордым, и ночь оживала в дурманящем запахе чабра и серой полыни, и пыли; сгорая. И лежала нам степь женой покорной, тёмным телом, солёной травой, сопками, бегом седых антилоп, о, Тенгри… И крику твоему, царица, девочка, просторно было в небе просторном, и дрожали губы твои, так сердце, так тело, так мается земля кочевая, начинаясь от неба протяжными стадами долгими в ковылях копейных летучих, до жизни. И капли света иссыхали на стеблях темнеющих хрупких хрупких, и помнили хранили глаза лепестки сумасшедшего огня ночного, глаза лепестки твои…

Земля начиналась кочевыми кострами коротких стоянок, и скорбные повозки народа моего падают на восток изо дня в ночь, от ночи в день — на восток.
Беркут роняет перо и вослед ему, и быстрей, телом сминает белое пространство зноя — вниз. Изумление сухим глазам его, и пустыня раскрывается жёлтым и жадным цветком навстречу телу его, и возвращает ветру пыль. Птичья тоска, угасая, смотрит вверх и короток шепот рта костяного, и небо скрывается мутно-прозрачной пленкой; так.

Восток прекратился как реальность, и теперь только символ там, впереди, на рассвете; много лет.

Память высохла началом своим — время в пустыне живет расстоянием оставшейся влаги в мохнатых козьих бурдюках. Я знаю, как смерть начинается в последних тёплых каплях воды, и умирают мужчины, и долго умирают после: слишком любящие жизнь сильными телами. Таких оставляют солнцу; несколько дней они бредут за кочевьем, мёртвые.

Светлолицый светловолосый народ мой с глазами хрусталя, кто ты? зачем ты здесь? кому?..

…не знаю.

Было.
Ночной поднебесный костер в кольцах пугливого света, дым травы, звёзды пьянели и замирали, силуэт на огне, силуэт чьей-то, моей женщины волчицы удивления…

— Ты — кто?.. — губы сохнут, беззвучно.
— Албасты… — не ответила. — …чужак мой.
— Твой… — так эхо.

Руки овеществили жест в круге дыма, пальцы странно сплелись, протянулись вдоль воздуха — к сердцу, насквозь; кровь познала древнюю магию рук её, ночь навсегда.
— Да, повелительница! — узнал криком. — Темно от слов твоих, волчица. Возьми меня.
Белым потянулась, позвала:
— Смотри.

:прямые жертвенные паруса плоскодонных тяжёлых кораблей народа твоего, повинные Одину, количеством — восемь. Брегу невыносимо, песок превращается в камни, камни — в песок. Платаны невиданные, смоковницы; не шелохнутся. Пуст брег. Ни птиц…
— Царица…
— Молчи.
:безумный скальд на палубе навзничь, один, волосатым ртом, дырой отверстой лиловой гимны возносит хрипит, отбивая мозоли о ритм отбивая о бурые доски мозоли ритма, и океан проникает в горло его и пьёт песню его, и станет шторм.
— Албасты, больно!..
:нечеловеческая геометрия скал, точно тело шторма певчего, четвёртый день, тихо. Тени кораблей твоих, водоросли на мачтах палубе железе нечастом, тени внутри воды, ила, количеством — восемь. Ящерица во лбу валуна, зелёное на жемчужном, плоская, горло перепонка пульсирует, так рука у запястья; вечность в узком неподвижном взоре её, зелень бессмертия безмыслия…

Плоды опадают. Жирные смоквы ароматные лопаются под ногой, жижей исходят липкой смертной пчелам и стрекозам сапфировым слюдяным. Кому ступать по роскоши ковру плодам червивым, кому? Ни пчел… Первые случайные люди твои ушли, не познав; храни их там, на Востоке, через пустыню, вечно.
— Упади мне в сердце, царица! — выдохнул.
Улыбнулась оскалилась рядом:
— Бери.

Ящерица.

Счастливым поцелуем настиг в пыли траве огне гибкое твоё, царица девочка девственница старуха желтоволосая, знаю, волчица… Настиг, пылью стал травой огнём на раменах твоих, персях, животе благоуханном сладком; к небу вознёс на ладонях пылающих влажных умелых, к небу от степного фосфора мазарного бледного, от ночи покорной, и тесно было крику в теле и легко от неба… Семя моё чужое прими, волчица, не любившая; остынет, носи в животе бесплодном мёртвом прекрасном холод мой, чужое моё, навсегда.

— Албасты, с тобой останусь…
— Так ли…
— Пусть умру.
— Умри.
— Да.

Идущему одиночества не путь ли открывается ликом лукавящим усмехнувшимся слева, не стена ли без окон без тени без удивления; тайну тайн открою себе тобой, волчица, открою одинокому лишнему стеблю народа моего идущего, бесконечно, и поздно это будет настанет отворится, ибо оставлен солнцу в медленных тяжких колеях следах ранах повозок бычьих, ибо не моих уже…

Беркут.

— Покажи, старуха.
:плоть иссохшая сильная мёртвая плоть моя запрокинутым взглядом на восток на жёлтом и сером, пряди волос безразличны на лице; горло цветок распустившийся чёрный желанный. Паук мохнатыми тонкими лапами идёт из мрака земного вверх и спина его ложе восемнадцати серых живых детёнышей тарантулов его; тайна. Мимо следов звериных в песке, мимо песка…
— Не то, волчица. Душу мою покажи.
— Ойе, воин! Смотри.
:восток оказавшийся морем багульником нежным, зелёными красными скалами тает у ног восемнадцати смертных последних народа моего, детей детей моих без имени моего, дошедших забывших счастливых, спасибо, колдунья… Окуни жажду пальцы клыки в горло моё; нет страха.

…и цветок распахнётся движением смерти слева, непостижимо; и смятенные чёрные волны твои в ожидающий рухнут, в ожидающий чёрный такой же мир, где платаны с оборванной кожей корой, где семя моё носишь в себе, волчица, где солнце пламя текучее вольное выпьет меня добела, где живы дети тарантулы мои светловолосые светлолицые обо мне…

…и когда засыпающий сумрачный ветер твой устало свернулся прохладным лохматым клубком, и нежная пестрая пыль улеглась по углам, и ушла растворилась истаяла женщина, сотворённая тобой, оставив непрочный слепок тепла на влажной подушке, и на губах твоих — запах тления, запах случайного, не вспомнилось ли тебе, Кай, то варшавское пьяное лето, и Висла, висящая над утомлённой землёй в каменных кольцах древних тяжёлых мостов, и красные розы на длинных готических стеблях, прекрасные, ибо тронутые смертью уже, и Польша, источающая аромат страсти и меркнущих роз.

…кукла фарфора смуглого, бесценный божок королевских коллекций Европы, выхваченный из сонма бессмертных нежной и жестокой страны восходящего света очумевшим от удачи везения фарта путешественником, погибшим после в пьяной поножовщине на ночной стороне белозубого весёлого Пуэрто-Рико, кукла моя со взглядом слепого ребёнка, я вижу: мастер, творивший тебя, ласкает тяжёлыми пальцами упругую глину твою, и чёрную воду твою, и красный огонь; и воздух обретает форму совершенства, и обезумевший мастер падает на колени пред ликом твоим безучастным вечным, и падает камнем, и красивое небо отражается в тёмных камнях пути твоего, Мария.

…и тело моё растворяется в благоухающем пространстве тьмы, и горизонталь становится смыслом, и вишнёвые звуки тихой горячей медленной флейты его проницают обнажённое пространство моё, и чужое рождается тело моё, повинное восторгом слепым электрическим горьким, и каплями пены пылающей с гребней срываются, с гребней валов океана слова смятения крика моего, тише, ибо не слышу уже голоса моего за флейтой кричащей, бог мой, только тебе властвовать временем жизни моей, смерти моей, тем, что за смертью и дальше, в безумии творения будущего великолепного мира, пусть — миф, стану послушной музыкой ладоней твоих, содроганием дыхания губ твоих, шепнувших уже: спи, Мария.

…sic transit — и в этом всё, что впитали листья, гниющие в гулких подвалах письменного стола, в тайных кельях монастырей колокольных, в тесных корнях кипарисов надменных в светящемся небе; в этом — терновое удивление безысходности и стремительные прозрачные заросли музыки со всех сторон, так омут чарующий пьёт от тебя природу твою, мозг твой, и красивые белые птицы поющими крыльями легко обнимают мерцающий воздух островов обручальных коралловых, невозможных тебе, и улетают, глупые, прочь, оставляя потомство в каменных гнёздах, и ветер становится кровью, Кай.

…он, шевельнувшись во сне, подарит назовет ночь именем твоим, Мария, и проступит белое серым, и молись, Мария, случайному звуку, только он сумеет взять боль твою перед тем, как ты убьёшь его, женщина.

…открываешь глаза и ловишь себя на бессмысленной попытке повторить за воробьём его краткое «чик» или «чир», и уже светло, ибо привык телом к смене дня и ночи, и не представляешь, как может быть иначе, и потому мир, сотворённый тобой — лишь копия, сотворённая тобой, искусственная жемчужина, инородное в тканях вечной перламутровой устрицы, умирающей сладко на берегу космоса миллионы лет, и чёрные горячие испарения, рождённые гибнущим телом её, наркотический притягательный запах разложения — и есть ты, плачь, Кай.