Вновь тебе выводит холодный diff,
что набор отличий не так уж мал,
а в таблице символов для двоих
каждая ячейка содержит смайл.
В несоприкасающихся мирах
с гиперкубом ссорится гипершар,
не перекликаются пух и прах,
киберпанк — ругательство, а не жанр.
И возможно, можно уйти в трубу,
чтобы не свихнуться от вечных тайн,
и, лизнув искусанную губу,
завершить процессы по kill-dash-nine.
Музыке внимать. Из пруда искусств
выудить орфана, построить дом,
рядом посадить, ну, хотя бы — куст, в
ссохшуюся почву зайдя рутом.
Можно даже выдержать пару дней.
Можно даже мёртвого утомить.
Соглашаться, милый, всегда трудней,
потому что миловать — не казнить.
На кристаллах кремниевых голов
прорастают кремовые цветы.
Символы понятны без лишних слов,
символам понятен не только ты.
Символы не врут — вопреки словам.
По sudo рассудка открой консоль
и в системе знаков, понятной вам,
напечатай грустное «si mi sol».
День для любви. Почти королевский повод
письма писать из тауэрской темницы
под барабан размеренного аллюра
конных гвардейцев. Строки войны и страсти,
пушки и рифмы — грустный последний довод.
И сочинив портрет длинноногой птицы,
знаешь: её лицо и её фигура -
просто фигуры речи. Фигуры власти.
Власти сожжённых губ, журавлиной песни
песен о той, единственной, многоликой
светлой. И веры в то, что она услышит
песню. И примет в дар. И вернёт сторицей.
Этот союз камней и металла в перстне,
солнца со льном, багульника с голубикой
неразделим, как воздух, которым дышит
капитолийский волк со своей волчицей.
Воздух — негромкий, точно полёт бельканто,
тронет огонь свечи — камертон покоя.
День для любви, любимая. Ночь продрогла,
вышла на свет в окне — и в окне сгорела.
Лондон вскипает снегом. Крупиц таланта
хватит, пожалуй, чтобы водить рукою
и сочинять стихи. Но на эти стёкла
только метель и лепит сердца и стрелы.
Времени было немного. Всего-то хватило,
чтобы зелёное яблоко сделалось плоским
с той стороны, где колено касалось настила.
Что-то течёт по неброским неровным полоскам
вытертой тапками охры распиленных сосен,
точно варенье в глаза. Продолжается осень.
Зеркало в спальне. Невольная злая гримаска.
Воздух сгущается. В нём навсегда остаётся
слепок лица, как тугая посмертная маска.
Кольца объятий похожи на стены колодца
выжженной Северной Африки — так драгоценны,
так холодны. Я люблю эти горькие стены.
Чай на двоих. Кипяток и сухая малина
пусть не спасут, но хотя бы подлечат простуду,
в горле засевшую мёрзлым комком маргарина.
Время ушло. Домывая на кухне посуду,
о настоящем гадаю по пятнам и дырам
яблока прежнего мира. По мошкам над миром.
Возле моря-океана соскочу с печи,
потянувшись к непростому некарандашу,
ухвачу маяк за щёки и лучом в ночи
нарисую зарисовку, надпись напишу.
У меня была… положим, тайна в тайнике.
У неё — цветы и банты, реки и мосты,
эти синие под пеплом венки на виске,
точно контурная карта с дикой высоты.
Состояние полёта. Длинное пике
для кого-то — с этой точки — тоже status quo.
Одиночество и тигры. Титры на песке.
Никого на побережье, кроме… Никого.
Только ливень, улетая в небо из земли -
как упившийся текилы капитан Ахав
или голый и усатый Сальвадор Дали,
пляшет на мясистых пилах утренних агав.
Между словом и телом тянется скучный спор.
На ладони себя подброшу, махну пращой,
чтобы долго клубком по берегу, и в костёр,
и прижаться — к твоим коленям. К чему ж ещё?
Там, где в эпосе годы — в лирике всё впритык,
схематично: родиться, спеть и уйти под снос.
Назови меня, что ли, гением. Я привык
отзываться на эту кличку, как старый пёс.
На чернеющих свитках длинный набор имён.
Есть и пара моих, по-моему. Не пойму.
Не хочу. Не при этой жизни. Я был умён
недостаточно, чтобы жизнь подчинить уму.
Удивительно жарко тлеет в костре тимьян -
даже кажется, это — я, а не кто другой.
И, смущаясь невольной дрожи, плывёт туман
старомодным чулочным кружевом под рукой.