Заснеженный порт причалил к реке и замер.
Картинка из той, из бывшей, почти забытой -
избывшей меня, который ушёл и запер
ворота на ключ, и выбросил ключ в забитый
камнями родник на заднем дворе Европы,
забитый листвой, хиджабами, чёрной грязью
и серой водой, сложившей себя в сугробы,
толпой, глухотой, морщинами в междуглазье,
проклятием спин. Куда ни посмотришь — спины.
Куда ни войдёшь — не выйдешь. Простой заменой
не выправить всех ошибок. Я — центр картины,
метафора разбегающейся Вселенной,
побег на стволе, побег от ствола, от пули,
пронзающей дым в ночном танцевальном зальце,
чужак, поставщик помарок на папской булле,
зажавший в ладонях дымные бёдра сальсы,
католик в земле промеж Боготой и Лимой,
разменный колумб в чужой вековой вендетте,
мечтающий вновь присниться чужой любимой.
Любимой, чужой, живущей на старом свете,
присниться — живым — на снежном пустом причале,
ещё до войны, до пули, за прежним бытом,
и ключ от себя найти на кольце с ключами,
потерянном там, в забитом толпой забытом.
На стоянках бесед, точно боль на лице, видна
потребность, не справившись с логикой перевода,
предметам придумывать новые имена.
Так, наугад безымянную прежде воду
называя водою, не то чтобы видишь суть
воды или жажды, а просто хватаешь свёрла,
дырявишь мембрану и открываешь путь
звуку, который не может покинуть горло.
Всё беспечней ночные стоянки. Слова в золе,
как слитки недрагообсценного. Но однажды
вода исчезает — вся и на всей земле.
Здесь-то и понимаешь, что значит — жажда.
Новая ночь творения. Медленно и легко
тает в моём подсвечнике слепок шестого дня.
В глиняной кружке плещется тёплое молоко.
Ночь в астеничном городе, требующем меня.
Что остаётся, Господи? Вброд перейти поток,
в чьей-то случайной комнате бросить на стол ключи
и, упираясь теменем в скошенный потолок,
долго стоять над пропастью выгоревшей свечи;
в тёмных горстях настаивать пепел и сердолик -
лица, сердца и улицы. И доливать настой
взятой в сосуде жидкостью. Выбор не так велик.
Белой, чужой, разбавленной. Красной, своей, густой.
Опять землетрясение. Вулкан,
плеснув огня в подставленный стакан,
добавит к патентованному зелью
негромкое: запомни — баш на баш.
Бери в кредит. Когда-нибудь отдашь,
удобрив пеплом небо или землю.
Дым из окна. И тот же дым — в окно.
Так азиат, надравшийся в… смешно
сказать, но я скажу — бутылкой пива,
лежит и выдыхает кислый смрад,
обратно задыхая аромат
засиженного чайками залива.
Словечки… Знаешь, собственный язык
похож на катехизис для заик -
всё камерно и вкусно, но попробуй,
пропой. А, впрочем, каждому своё.
Событие влечёт со-бытиё
и раздражает, как блоха под робой.
Мы выживем. Я выживу свой срок,
она — меня. Прохладный ветерок
то бьётся оземь, то бросает наземь,
то освежает, как удар под дых.
А жизнь, что не делилась на двоих,
теперь легко поделим даже на семь.
Кузнец, мне скоро стукнет пятьдесят.
Не страшно, если — не: инфаркт назад
я понял, что живу чрезмерно нервно.
Но, видишь ли… однажды старый страх
проступит, точно вены на ногах.
А это эстетически неверно.
По уменью дарить, натюрморт превращая в портрет,
я узнаю тебя за смешением пятен и линий,
и коротким полётом пера подниму из тенет,
из корней на измятой воде погибающих лилий;
унесу, укачаю, как птицу, на сгибе руки,
и в огонь окуну, искупая чужую ошибку,
и огнём упаду в золотые от счастья зрачки,
в эту темень — и вскрикну, рисуя на темени скрипку,
что поёт в полудиком пространстве воды и стрекоз,
и её голосок, после долгой нежизни в неволе,
ароматнее кожи у самой границы волос,
откровеннее шёпота и ослепительней боли,
той, которой оплачено всё — от прихода на свет
до ухода от света в огнях под больничной сиреной,
от желания мстить шестерёнкам ослепшей вселенной
до уменья прощать, натюрморт обращая в портрет.