Мастер Зеркал

Мне жизни нет. И смерти тоже нет.
И слишком медленно сползает свет
по стеночке, по выщербленной кладке…
А время — врёт, разглаживая складки,
и слепо улыбается вослед.

Песок струится сверху вниз, за мной,
смотри: за мной песок идёт стеной,
стеной идёт, обгладывая ветки,
не разрешая ни следа, ни метки
на треснувшей поверхности земной.

Такая дрожь расшатывает плот,
плывущий по барханам, так поёт
рапсод о той ночной, невыносимой,
смертельной жажде окровавить рот
стихом и с бёдер замершей любимой
губами собирать любовный пот,

такая тьма египетская, что
я жил и умер, не успев за сто
прошедших лет очнуться от желаний
и замереть на стыке мирозданий,
лицо упрятав в отворот пальто.

Эй, немец, нам с тобою по пути
уже два века — по одним узорам –
над мартовским ночным кошачьим вздором,
над хором снега и сердец — идти,
блаженно улыбаясь светофорам
похожей на самозабвенный взрыв
Москвы — в её слезах, ростках и блёстках;
всю жизнь творить себя на перекрёстках,
чуть раньше перекрёстки сотворив.

Влюблённый бес, в своём ли мы уме?
Твой чинный Веймар в двух словах от бога,
и только старомодная тренога
фотографа, да вымпел на корме
лодчонки, расплясавшейся на гребнях
на цыпочках, да запах этих древних,
дремучих снов на лавочке в корчме,
где бродит содержатель узколицый
из тени в тень, прихрамывая, тень
рисуя длинным телом в пустоте
вокруг себя, вокруг ночной столицы,
где снег течёт и душно от реклам…

…я потеряю мысль. Она продлится
уже не к нам.

Придворный лев, слова — притворный дым.
Куда бежать от эдакой напасти?
Два сна, два нетерпения, две власти,
две женщины за именем одним,
и Веймар, задохнувшийся от счастья,
две горьких флейты для озябших рук,
и я в Москве из междометий собран,
и маятник летит, ломая рёбра.
Ты начал круг. Я замыкаю круг.

Верни меня в мой пыльный книжный лес,
холодный ангел, девочка, смятенно
ушедшая с отравленных небес
по пересылкам метрополитена.

Эпиграф. Обезлюдевший вагон,
чугунный ритм — уверенно и длинно,
и ты — слепой небесный камертон,
горошина в свистульке исполина.

Снимается, сменяется кино.
Смотри, моя! — когда-то и куда-то
тебя или меня — не всё ль равно? —
несёт вечерней лошадью Гекаты.

И заскрипит полозьями кровать,
сомнёт в крахмальной пропасти до хруста.
Кому не быть, тому — не миновать,
а дальше… Дальше — музыка и пусто.

За то ли, что не понимаю зла,
меня всю ночь качают на колене?
Там, по другую сторону стекла,
другие отражения и тени,

другая пыль, другая — жизнь. Рябой
уходит век, и в чёрно-белом веке
всё так же наблюдаю за тобой
в гремящее окно библиотеки.

Улыбнусь мимо окон — и мне улыбнётся в ответ
городская Диана с подножки ночного трамвая,
загорелой рукой пневматический свой пистолет
в ненадёжное небо к осенней луне воздевая.

Так стреляй же, охотница. Здесь, в темноте, на краю,
на горбатой околице бедного третьего Рима,
подари мне шальную печальную пулю твою,
обручальную пулю с кольцом обручального дыма.

А потом — за глоток до рассвета — ты помнишь? — вдвоём
заболеем, прольёмся безмолвной, закушенной страстью
в зарастающий медленным бледным сиянием дом
через стёкла холодные — хрупкие, точно запястья.

Ты начинаешься из темноты,
из белого, из шелеста и свиста —
так многие приходят в мир, но ты
от быстрых нот и быстрой крови Листа

над клавишами вызревших полей
глядишь, как будто ищешь оправданья;
иди ко мне, иди и уцелей
в потоке восходящего дыханья,

в полёте мимо храмов и мостов,
где, как в кино — замедленно и узко —
взмывает в перекрестиях крестов
девятый вал Андреевского спуска

и падает. И не попросишь лучшей
судьбы, и город ляжет на ладонь,
мы снова вместе — глина и огонь —
коснись меня, смотри со мной и слушай:

седой сверчок, молящийся тайком
светилу, закипевшему в зените,
поёт — и то ли ноты, то ли нити
вытягивает тёмным тенорком…