Мастер Зеркал

Три тонких обруча взлетели —
          ликуй, пророчь! —
и в этом длинном сонном теле
          такая ночь,
как будто боль освободили
          от звонких пут —
взмывают кожистые крылья
          и воздух пьют.

А после — не поверишь после
          моим рукам.
И снова — посвист, посвист, посвист
          по чердакам.
Не вынесу ни зла, ни фальши
          за край земли,
но дальше — что там будет дальше
          и — будет ли?

Споёт мне бес на косогоре
          про сталь в ребро,
завяжут губы в узел горечь
          и серебро,
и где-то на границе счастья
          и сломе дня
три ноты с узкого запястья
          войдут в меня.

В твоём пространстве смута и разлад,
никто не пишет сказок и законов.
И вижу я: который век подряд
осколки книг по комнате летят
и ночью превращаются в драконов.

Летят, уходят вспыхнувшей листвой,
терновым соком, крошевом графита;
в два росчерка рисуется родство,
язычество творится, ведовство
по алфавиту.

Но, девочка, язычница, оса,
случайный блик на лезвии столовом,
вольно ж тебе качаться на весах,
вплетаясь в эти злые голоса
своим ещё не сотворённым словом!

Две тени на драконовом крыле,
шепнувши «аз», продолжат: «буки, веди…»;
и только свет струится по земле,
кипящий, точно варево в котле
рыжеволосой ведьмы.

Потом, гляди, придёт — неловкое, с оглядкой,
но — время. Помнишь нас? Молчит. Ищи, стрела!
Чаинка сна. О чём? Здесь горячо и сладко.
Гранёный мир. Возьми. Начнём с тепла.

Не дверь, но, верно, гвоздь. Разбитая подкова.
Откуда — здесь? Пусти! Опомнись, мастер краж.
Жизнь не настолько зла, насколько бестолкова.
Усмешка вскользь. Мой бог, каков пассаж!

В манишке, чёрный, ждёшь? Тик-так. Позволь, причалю
к твоим снегам. Согрей. Любимая, вдвоём!
Усядемся. Уже. Вели, пожалуй, чаю.
Запьём.

Тополь просит музыки, и птицы
стаями срываются с руки.
Соскользнёт каблук по черепице,
звоном отзовутся чердаки;

упади, не бойся, прямо с неба —
прямо в чашу талого огня,
слышишь, из багульника и снега
вылепи когда-нибудь меня,

в грубой, вычурной, фламандской гамме
распиши цветами темноту,
прикоснись, художница, губами
к белому, горячему холсту,

пей меня, учи меня. Века мне,
навалившись на небо плечом,
наблюдать, как крепостные камни
прорастают солнцем и плющом,

прирастают к сердцу. Еле слышен,
голос мой, вызванивай, зови
из ночной грозы и диких вишен
медленные молнии любви.

Кружится, плывёт светло и утло
пыльный полог, белый потолок.
С тополя сикстинского под утро
падает безумный ангелок.

Две ложки эвкалиптового мёда
поверх простуды, чтобы расплести
и умягчить согласные. Погода
почти не в счёт. Умеешь — отпусти
куда-нибудь, неведомо, за рыжим,
горячим, ситцевым. Ещё глоток.
Вулкан откашлялся.
                                                  Сошло по крышам.

Испанский хрипловатый шепоток
сомнамбуличный, точно нож по ткани;
пространство горла, скованное в ком
дикарскими неткаными платками,
заговорённым белым порошком.

Латиноговорящая ангина —
аптечный звук в немузыкальный ряд
от кукурузы и до кокаина.
Но на латыни здесь не говорят.