Мастер Зеркал

Фея, рёва, невольница, чёрная пешка
у седьмого ручья, то есть где-то за шаг
до (хотел срифмовать «как в романе Ожешко»,
но не помню, о чём она там). Твой пиджак
не застёгнут, как прежде, под самое горло —
так что видно две родинки справа и шрам
в надключичной ложбинке; конечно, продрогла,
но, конечно, уверена. Светскость и шарм
прирождённые — что там! — не прячь, успокойся,
отойди к подоконнику, вытри… Чужим
ожидающим пальцам, просунутым в кольца,
не позволь.
                              Впрочем, если считать этажи
по бегущим огням механических мидий
лифтов этого дома, то между шестым
и двенадцатым, может быть — раньше (поймите —
несущественно), лязгнут, сдвигаясь, мосты,
а верней — половинки холодного моста
от реальности к сну, безусловно сметя
все легенды о существовании мозга
только в камере черепа.
                                                            Фея, дитя,
им, сомнамбулам города, только-то надо,
что немного движения вверх да считать
этажи; и зрачки, как комки рафинада,
растворяются, тают, текут. Нищета
их, увы, очевидней на фоне свободы
их сознания от костяного чехла.
Фея, девочка, брось! Чем красивей обводы,
тем кривее по форме поверхность стекла
каждой новой модели.
                                                       Отсутствие вкуса —
положительный фактор, защитный инстинкт,
нечто вроде глазка смотрового. Исуса
подловили на том, что, набрав хворостин,
он не выломал крепкой надёжной дубины
из железного дерева, мальчик, простак!
В этой пляске пророков играют дебилы
со слюной до земли; хорошо, если — так;
им считать этажи, натянув плащаницы,
не умея — до трёх, и неважно, унд готт
с ними. Здесь можно всё. В том числе: пожениться,
расплодиться, рассыпаться, разъединиться,
нажимая на кнопку с эпиграфом «ХОД».

Фея, пуст коридор, идеален. Кабина
растопырила створки, призывно свистя;
не стесняйся меня — мне не будет обидно,
я с тобой не знаком, я здесь не был. Пустяк.

Вот октябрь. И светило к надиру
Опустилось. И пробуешь ты
Докричаться до внешнего мира
Через вязкий порог глухоты.

Не откликнешься, мати земная,
Не оттаешь — зови не зови.
Твердь, и хляби, и небо — не знают
Человечьей тоскливой любви.

Где мы? С кем? Без моста и без брода,
Без пути — никуда — прямиком,
Прижитые распутной природой
То ли с Господом, то ли с быком.

Эфемерны, двумерны, случайны
Наделённые даром игры.
В чёрном хаосе сна и молчанья
Бесполезны любые дары.

Неподвижна тоска обретений,
Как постель обречённой семьи.
В колоннаде дождей и растений
Потеряются чада твои.

А вослед им, как лик на иконе,
Проступает сквозь слёзы и чад
На пятилепестковой ладони
Тёплый клевер в четыре луча.

Отпусти меня так. Чернопёрый доставил мне весть,
Что к границам ахейцы ли, половцы — движутся войском.
Отвечай же, моя, как, оставшись, смотреть мне на свет
И живот, отвалясь, набивать перезрелою смоквой?

Отпусти меня так — без гроша, без руля и ветрил
По пустынной реке под холодную арфу Эола,
А в подарок — скажи, пусть фиал смастерит ювелир,
И наполни бальзамом из меда, золы и алоэ.

Отпусти меня так. И не гневайся, жено, не плачь.
Будет новый будить поцелуями эти колени
И поможет, глядишь, позабыть проливную печаль,
Где тебя обнимал, а ладони мои каменели.

Отпусти меня так.
                                         Но когда понесут на щите,
Воззови к небесам — да услышат тебя эвмениды!
Ведь во веки веков не оставлены слёзы вотще.
Ярославны слеза и слеза Андромахи — едины.

Затем чтобы жить — недостаточно, выжить — как раз:
полчашки горячей похлёбки из сладкого перца
и лука, сторожка — приют, не приют — но каркас
для куба тепла, где двоим-то не хватит погреться.

Ещё существует — чуть вглубь, по дороге в клозет —
недрёманный глаз, совладелица жизни, мегера,
от коей за пазухой прячет две тысячи лет
от пота и бронзы ветшающий томик Гомера.

Мушиная слизь на извёстке, скрипучий топчан,
внушающий мысли о собственном скудном здоровье
всё чаще, как принято, но в основном — по ночам,
пропахшим дубовой корой и навозом коровьим.

Два шага ещё — и развяжется твой поясок
пред жилой, звенящей внатяжку на луке из тиса,
где Волга, Миссури и Темза уходят в песок
безмолвной водой полумёртвой, притоками Стикса.

Деление клеток — процесс, чей итог — Телемак,
и песни слепца, и троянский кошмар, и в остатке —
столетняя грязь под ногтями, дешёвый табак
и горсть медяков на обратный билет до Итаки.

Учитель, Мудрец, темноликий старик,
Знающий мир до былинки убогой,
Зачем ты не видишь, что твой ученик
Вдруг объявляет себя полубогом?
А руки его — пара серых ворон —
О, как хитра их нечистая сила!
Вот где-то в Лаконии плачет Хирон
О непредвиденном скотстве Ахилла.

И будь ты хоть трижды поэт и мудрец,
Так уж написан закон Ойкумены:
Эллада ли, Русь ли — великий певец
Если велик, то и слеп непременно.

Сто чёрных друзей, сто надменных царей
Золото вынут, усадят у трона,
Потребуют — пой! — а в ладони твоей
Струны промокнут слезами Хирона.

И женщина сбросит последний покров,
Танцем поманит. Жаль — не увидишь.
И соль через пальцы впитается в кровь.
Ты не сумеешь, и встанешь, и выйдешь.
Хлебнёшь у крыльца от граненой воды.
Что тебе, гордому, злато земное?

…и снова за руку берёт поводырь —
Зрячий твой, купленный царской мошною.