1

Молчите, боги! Колокол, молчи!
Тебе ли, меднолобому, горланить,
Когда, сникая в судорожной длани,
Чадит бумага в пламени свечи.

Плывёт шершавым запахом арчи
И раны открывает на гортани.
Любой из нас — в Елабуге ль, в Елани —
Поныне этих язв не залечил.

Безгрешным недоступно очищенье.
Мой стих, преступный плод ночных сомнений,
Несу тебя к последнему костру.

Но вижу сквозь побеги огнецвета,
Как, неподвластны мозгу и перу,
Растут стихи из пламени и света.


2

Растут стихи из пламени и света,
Из первородной глины, что добыл
Господь, когда раба себе лепил,
А создал нарушителя запрета.

Новорождённый стих вздымает ил,
Тревожит слух прилизанных клевретов,
Заправленных в оклады из багета,
Чернеет дрожью выступивших жил.

…но колокол на дальней башне пробил.
Того, кто этой ночью Богом побыл,
Баюкают усталые сычи.

И с яшмой тяжких чаш, налитых смутой,
Вдыхая испарения цикуты,
Ночные обступают палачи.


3

Ночные обступают палачи —
Безглазые, безгубые, глухие;
Прозрачные вытягивают выи,
Сплетая сеть, искусные ткачи.

Я — знаю. Это знание горчит.
— Они ужасны? — Нет. Они немые.
— Тогда — прекрасны? — Нет. Они слепые.
— Они убийцы? — Да. Они — врачи.

Склонившись низко над моим скелетом,
Горячим воском будят мне глаза,
Опутывают сетью и уводят.

Они хотят, чтоб с ними я плясал
Такой же тенью в мрачном хороводе,
И заставляют пить вино сонета.


4

И заставляют пить вино сонета
Тома моих великих мертвецов.
Вот под рукой свивается в кольцо
Лоза, лучом Поэзии согрета;

Вот новая дымится сигарета;
Вот проступает тёмное лицо,
Но чьё — Петрарки, Данта?.. Вот отцом
Дарует Брюсов линию сюжета.

И век, как зверь, глядит в мои зеницы,
Звенят конквистадорские мечи,
Кричат пичуги в клетках птицелова…

Ах, знали бы они — щеглы, синицы,
Как больно Быть — в пакет заклеив Слово
И капнув плотью восковой свечи.


5

…и, капнув плотью восковой свечи,
Оставить оттиск бронзовой печатки;
И не заметить брошенной перчатки,
И рот набить плодами алычи —

Гримасы в оправдание несладкой.
И, скудную зарплату получив,
Купить в «стекляшке» водку и харчи
И ночь прожить в объятьях азиатки.

И, не желая утром просыпаться,
Торжественно в бессильи расписаться,
Как — равно — и в предательстве своём.

И прах творений высыпать в проём
Окна. Сменить катрены и терцеты
На формулу глотка воды из Леты.


6

На формулу глотка воды из Леты
(О смертный мой, увы тебе, увы!)
Великая алхимия любви
Не наложила вечного запрета.

Но италийским духом Тинторетто
На ноте напряжённой тетивы
Горит, как купол Спаса на Крови,
Как травма в лобной доле от кастета,

Мой символ, не подверженный забвенью.
Мой Бог. Моё Оно. Моя отрава.
Мой страх — шагнуть с пожарной каланчи.

Но запах отрастающей отавы
Поможет сделать шаг. И в просветленьи
Иду бессмертным путником в ночи.


7

Иду бессмертным путником в ночи
До светлой кромки утреннего звона,
Где, надломившись в каплях, освежённо
В зрачках утонут тонкие лучи.

И воспарят над миром трубачи.
Их медь размечет в клочья время Оно,
И Хронос не срифмуется с Хароном,
И скрипнут на болотах дергачи.

Двенадцать звёзд устроят хоровод,
И филин, плача, взмоет и склюёт
Одиннадцать невызревших, неспетых.

Но та, которой жить и прорасти,
Звезда-полынь — одарит, освятит
Больной тропой российского поэта.


8

«Больной тропой российского поэта…»
О, фраза из разряда идиом!
Над головой — дамокловым мечом —
Боязнь фальшивого признанья светом.

А может быть — наоборот. И где-то
Между седьмым глотком вина и сном
Вдруг чувствуешь, вдруг молишь об одном,
О том… Но решкой падает монета.

Да думаешь ли бешеной рукой,
Когда слюна с кислинкою железа
И целовальное перо у рта?

Когда мечтаешь выболеть строкой
И пред самим собой предстать дантесом,
Измучившись над снежностью листа.


9

Измучившись над снежностью листа,
Открою лбом прохладное пространство.
Уходит мысль. Вползает пустота
С завидным и печальным постоянством.

И жёлтый выплавляется металл.
И глохнет свет. И с искренним жеманством
Пьяна приходит осень и чиста.
О, эллинство в смеси с раблезианством!

И паутина сменится дождями,
Как проседь загустеет сединой.
И ветвь усыплет землю семенами.

На острие у времени — калёной
Стрелы, увы, отпущенной не мной,
Узнаю, как в окно вплетутся клёны.


10

Узнаю, как в окно вплетутся клёны —
Руками — человеческой листвой;
И, не смягчив дневное божество,
К его губам прольются кровью кроны.

О, топот ста быков, досель продлённый,
Тобой ли продиктовано родство
С быком, что обречён на торжество,
И чудищем у башен Илиона?

И ты стиха попросишь у предтечи,
И вот с водой речной — его рука.
А ты почувствуешь: вода — горька;

Но — пей, она из той реки, из Речи;
Благодари же, глядя и кляня
Венцами одичалого огня.


11

Венцами одичалого огня
Нас помнят камни очагов забытых.
И, двинувшись на кожаных ремнях,
Осипшей глоткой ставень незабитый

В который раз скрежещет имена
Иных стихов — отпетых и убитых,
Которым в день базарный — грош цена.
Подсудных мне, но дому — подзащитных.

Мои, определённые с рожденья
К распятью на оставшихся крестах —
Не те… Простите смерду прегрешенье,

Когда он вас, уродливых, шептах.
А дом всё смотрит в спину с сожаленьем
И сохнущей улыбкой на устах.


12

И сохнущей улыбкой на устах
Подарит ясность некто Провиденье:
Минута, час, столетье — суета.
Мгновение меж ними — вдохновенье.

С отчаяньем прозревшего крота
Грызу листы и корни, рифмы, звенья…
Да будь ты трижды проклято, прозренье,
За кровь у пузырящегося рта!

Кому из гер, афин и афродит
Поэзии моей — мой дар повинен?
О яблоко, гнилое в сердцевине!

Останусь в ожиданьи новых ид —
И пусть винят меня чужие жёны! —
В объятиях судьбы пенорождённой.


13

В объятиях судьбы пенорождённой
Приходит то, чего и сам не ждал,
Над чем пером своим захохотал
Размашисто, вольно и обречённо.

Эй, где вы, казематы лексикона?
До пыли проржавела ваша сталь.
Синоним для Поэзии — Скандал —
Петля на тощей шее гарпагона.

Извивы сыромятного ремня,
Как корни, прорастают из запястий.
И слёзы из-под век. И хрип из пасти.

Стиха не породит щенячье счастье,
На тонких ножках к сердцу семеня.
…усну ещё до наступленья дня.


14

Усну ещё до наступленья дня
Под аккомпанемент воды из крана,
Легчайшим телом впитывая прану
Из воздуха, из глины, из огня.

Мой человек, мой дух, на этой грани
Ты можешь пить, земли не оскверня,
И щёк твоих посмертная стерня
Не станет троном будущим тиранам.

И дай мне Бог не пронестись со стоном
Над гулким шереметьевским бетоном.
Стихи мои — убийцы и врачи —

Не нынче, так потом — в грядущем веке
Молю вас: подымите же мне веки!
Молчите, боги! Колокол, молчи!


15

Молчите, боги! Колокол, молчи!
Растут стихи из пламени и света.
Ночные обступают палачи
И заставляют пить вино сонета.

И, капнув плотью восковой свечи
На формулу глотка воды из Леты,
Иду бессмертным путником в ночи
Больной тропой российского поэта.

Измучившись над снежностью листа,
Узнаю, как в окно вплетутся клёны
Венцами одичалого огня.

И сохнущей улыбкой на устах
В объятиях судьбы пенорождённой
Усну ещё до наступленья дня.


                                                                      26.05.1989 —17.02.1990 гг.


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>