* * *
Еще не ветер. Пусто. Облака, как ялики,
Слегка качаются в распахнутом стекле.
С ветвей срываются антоновские яблоки,
Плывут к земле.
Слова стареют. Что ни слово - то пословица.
Гуденье ос и гуще тени по стволам.
Очнется полдень. Яблоко разломится
Напополам.
Шипучий сок прольется забродившим золотом,
Огладит холодом от головы до пят.
Уже летает дождь, и воздух пахнет солодом,
И осы спят.
* * *
Родившийся под утро ветер тих
настолько, что пустыня - отпустила.
Четырежды еще взойдет светило,
четырежды коснувшись рук твоих.
Падет рассвет и грянут топоры,
блестя белками, кромками блистая,
и галки закричат, изобретая
горбатый ритм, связующий миры.
Осенний воздух наполняет дом,
ведет меня по лабиринтам комнат.
Но воздуха не хватит, чтобы вспомнить
то, сколько мы не прожили вдвоем.
Не хватит ни вина, ни ворожбы,
ни веры в неземное притяженье,
в смешенье слез и слов кровосмешенье
в попытке уберечься от судьбы.
И - хватит. Ночь садится на кровать,
на мой кораблик изо льна и луба.
И счастье мне прокусывает губы,
мешая забывать.
* * *
Был горький дым, когда на небе утлом
пять с половиной тысяч лет тому
я сотворил тебя в шестое утро
в Крыму.
Улыбка мира, девочка, растенье,
меж нами только древний воздух снов
и рук неторопливое цветенье,
и слов.
Тугая речь срывается и вьется,
смеется, упивается собой.
...а заполночь такая боль начнется,
что - пой!
Меж нами - только воздух. Слишком прочен
его гранит; его табачный гул
горячечным касанием порочен,
сутул.
Сестра моя, пока глаза, темнея,
не смеют ни сказать, ни изменить,
я буду ждать, поскольку ждать больнее,
чем жить.
Но если эта ночь устанет длиться,
позволь мне, жено, голосом седым
упасть к твоим коленям и разбиться
о дым.
* * *
1. Что ноябрь - не зима, пусть расскажет мне кто-то другой,
пусть ведет меня девять кругов по единому звуку.
Я пойду, потому что мне нужно ослепшей рукой
чью-то чувствовать руку.
Потому что живу на причале, и воздух рябой
обжигает дыхание смесью шафрана и скорби,
потому что ныряю ночами в почтовый разбой,
отправляя посланье по адресу urbi@orbi...
Потому что - один. Потому что ноябрь - не зима.
Потому что троллейбусы варят холодную кашу.
И уже не посмею насытить игрою ума
этой горькой поэзии горькую чашу.
Остается остаться, пеняя тебе, Велимир,
на способность поверить в дверной задохнувшийся зуммер.
Так господь, сотворивший расколотый надвое мир,
усмехнулся и умер.
2. ...и сражение роз неизбежно, и злой лепесток
в трансильванскую глушь заскучавшими пальцами сослан,
и неспешно галеры сквозь сердце идут на восток,
погружая в остывшую кровь деревянные весла.
Здесь, где кожа подобна пергаменту, падают ниц
даже зимние звезды и мята вина не остудит,
бормочу, отражая зрачками осколки зарниц:
будь что будет...
Так ли больно тебе, как тебе не умеется знать
об искусстве любви, безыскусный мой, бедный Овидий?
Одиночество пить, как вино, и вином запивать
одиночество в чашках аптекарских взломанных мидий.
Говори мне: кому - я? Зачем я на этих весах?
Кто меня уравняет с другими в похмельной отчизне?
...а прекрасный восток оживает в прекрасных глазах
слишком поздно для жизни.
* * *
Замолчи, музыкант! Утирай свою влагу,
убирайся. Я сам допою эту рагу
этой девочке. Чем ты мне можешь помочь?
И вольно же мне мерить по первому шагу
бесконечную ночь.
Обернется легендой когда-нибудь позже
эта ночь - через тысячелетье. Но что же
не дает мне увидеть тебя впереди,
закрывая глаза, опуститься на ложе
и коснуться губами тяжелой груди.
От пчелиного жала до нильского ила
только капелька яда да гибель светила,
да рождение мира от пары собак.
Как зовут тебя, женщина? Помню: Далила.
Я забыл, почему я назвал тебя так.
Не кричи об убийцах, идущих с рассветом,
этот глиняный дом даже богу неведом,
только запах, любимая, нас предаЈт -
запах твой сумасшедший прекрасный и следом
запах дыма из полуоткрытых ворот.
Ворота отворила и кровь отворила,
отравила, оплакала, похоронила;
слышишь - ждут на пороге, клинками звеня.
Кто - там? Греки? Парфяне? Данайцы? Далила,
ай, Далила, ты все еще любишь меня?
* * *
Виноград обратится вином. Виноградные слитки
обратятся - не смертью ли - завтра и позже, минуя
паутину блестящих следов виноградной улитки,
паутину лозы, оплетающей чашу земную.
Посмотри, в этом космосе тесно и богу, и магу,
и тебе, человеку, растившему пьяные грозди,
и другому, тому, кто глотает горячую влагу
и миры подгоняет вращением клоунской трости.
Эй, коверный, коварный, кривой, как твои же ходули!
Чаль тихонечко к берегу, гни заскорузлую спину
над усталым кормилом. Связали тебя, окунули
тощим телом в пахучую жирную юрскую глину.
Так и будем теперь, если хочешь, от мая до мая
маяками швыряться во тьму и вытягивать нити,
эти звездные тяжкие грозди в давильне сминая,
день за днем говорить с дневником на привычном санскрите...
* * *
Слушай, столица, селедка в промасленной, мятой
темной обертке ветвей и декабрьского чада,
слушай, как воздух на Сретенке пахнет мятой
и можжевельником. Не уходи, не надо.
Кто я тебе? Говори мне, пиши, откуда
эта печаль без меры - от счастья, что ли?
Женщина станет любовью, пройдет простуда,
но никогда не хватит земли и воли.
Было: бессонница, греки, тишайший выстрел
в сердце и дальше, под крылья сезонным птахам.
Я не проснулся, а город туманом вызрел,
пухом, землей, а после и позже - прахом.
Дальше - рыбачье вывяжу из горячих
черных глаголов злых и святых причастий.
Незачем это будет. Бери и прячь их,
малых моих. И речь распадется на части,
в щебень, в осколки. Зима не случится вьюжной,
знаю - наверное. Знаю. Верь мне, столица,
женщина, слушай, для этого было нужно
в октябре умереть навсегда.
И к рождеству родиться.
* * *
Здесь только эти сумерки. И тот
застывший запах дыма и разлуки.
И музыка - какая-то. И лед,
подобный этой музыке. И руки
сживаются, сжимают в кулаках
ночное небо детское, больное
такой тоской, что, видно, дело - швах.
И скоро я увижу, как за мною
пришел рыбак и выбирает сеть,
поросшую кристалликами соли,
оставив мне кромсать зубами медь,
на крике жить, на шепоте - терпеть,
молчать от боли.
И дальше - на трамвае, вдоль зимы,
дробя булыжник пьяными звонками,
дыша стихами, для которых мы -
лишь тени, порожденные стихами,
лишь знаки преткновения; и свист
за стеклами все громче, все жирнее
пятно от капли, прострелившей лист
навылет, навзничь, насмерть.
Онемею,
наверное. Потом сойду с ума
и буду тих. И следующим летом
умру, не понимая, что зима
ушла с рассветом.
* * *
И - кажется - мне никогда не уснуть.
И старость ночами садится на грудь,
внимает пустыми зрачками
прологу, которым срывается путь
в гудящее пламя.
Листает меня, громоздя на полу
обрывков лохматые кипы,
ладони неловкие тянет к теплу,
и флюгер нанизывает на иглу
холодные скрипы.
А там - различимые глазу едва -
на каждой странице -
засушенная жестяная листва,
больные закушенные слова
и белые лица.
Что там - у пролога? Тоска и покой,
легчайшее кружево гари.
Там - ветер, живущий за первой строкой,
как старый ботаник, дрожащей рукой
листает гербарий.
* * *
Две страницы по карте, затем -
по проселку, по просеке, дальше,
в захолустный собачий эдем,
в рай первичной материи, фальши
пережженных окарин, свистков
заблудившейся узкоколейки,
к тусклой речке, за стайкой мальков
деревенской донельзя уклейки,
к птицам зимним, пытаясь беречь,
не уметь, и катиться со склона,
выдыхая бессвязную речь,
поминая в сердцах Аполлона.
Слышишь, равный? Оставь меня здесь,
в полумраке бревенчатых комнат,
где политике нечего есть,
а истории нечего вспомнить,
здесь, где ангел не вспыхнет крылом -
слишком тесно родиться крылатым
в этой жизни меж мутным стеклом
и не менее мутным закатом.
* * *
Это позже, из горького солнца глотая тепло,
научусь неподвижности, чтобы неловким движеньем
не спугнуть эту радугу, не опрокинуть стекло,
где мужчина и женщина пишут свои отраженья.
И не все ли едино, в каких временных поясах
ты добудешь из куртки картонку с цветными мелками,
и легко начертав эти строки в пустых небесах,
станешь долго смотреть за летящими вверх облаками.
Так длинна моя жизнь, так немыслима в жизни печаль,
так не хочется видеть движения в темной трясине;
что неграмотный сонный дальтоник нацелит пищаль
и картечь перекрестит крылатые знаки на синем.
Не удержимся в небе, прозрачных домов не совьем,
две непрочные тени в одеждах с разводами соли,
добежавшие к черному морю все так же - вдвоем.
А потом утонувшие - будущей осенью, что ли.
* * *
Вся в черном, точно черная вдова,
невольница дороги, тьма, простуда,
скажи, зачем приходят мне слова,
откуда?.. кровь бродячая, откуда?
Еще скажи, что я тебя люблю
так душно, так заламывая сердце,
что в поцелуе губы опалю
змеиной смесью пороха и перца,
и сахара. Прольется молоко
меж нами, покрывало станет белым,
и млечным - путь; а ночью так легко
идти опустошенным этим телом,
бесплодным, звонким, потерявшим смысл
для космоса, для женщины, до зова
вдогонку лодке, обогнувшей мыс,
навстречу мне, замыслившему слово,
которым и начнется новый век,
все тот же новый век любви и власти,
и смерти. Будет - так. Движенье рек
по длинным жилам - вскрикнет у запястий,
сорвется по оврагам в дикий гон,
подхватит, понесет напропалую
через какой-то древний рубикон
протяжного, как осень, поцелуя,
где мне - остаться в небе, а тебе -
повелевать животными и снами
до дня, когда в прикушенной губе
остынет боль, придуманная нами...
И в миг, когда рассвет ворвется в дом,
очнемся и опомнимся - вдвоем.
СЧИТАЛОЧКА
Вроде, всЈ уже сказали,
всЈ решили, всЈ сожгли.
На крыльце из черной стали
постояли и ушли.
Эта осень, этот посвист,
эти ветви на ветру...
Что там будет после? После -
ты уедешь, я умру.
Ни до бога, ни до черта
не нащупаю пути.
Даже от аэропорта
не успею отойти.
Хвойный вечер, хриплый рокот,
синий взгляд и горький дым.
Буду жить. И буду проклят
одиночеством моим.
На четыре долгих года,
на четыре вечных сна
я останусь ждать погоды,
ты останешься одна.
Ах, считалочка... Пустое.
Сбейся с ритма, брось кольцо
на холодное, златое,
обручальное крыльцо.
Из копытца не напьешься,
усмехнешься - ну и пусть...
Ты когда-нибудь вернешься,
я когда-нибудь очнусь.
Не спеши. От мокрых сосен
время повернется вспять.
Ты успеешь. В эту осень
невозможно опоздать.
* * *
Уже не кажется. Уже ни ноты, ни строки
пустому дому не скажу - как будто не знаком
его теням, от коих мне, вскочив на каблуки,
скользить по всем углам земли случайным сквозняком.
Что посоветуешь теперь, многоречивый грек?
Орфея за руку хватать и звать в поводыри,
бежать за ним по берегам семи подземных рек
к железным вычурным вратам за высверком зари.
Оставь надежду всяк, сюда входящий хоть на миг,
здесь время больше не живет фундаментом основ.
Признайся, спутник мой немой - ты так и не привык
ждать возвращения жены из преисподней снов.
Глотай, глотай свой черный чай, гони свой черный страх,
Орфей, печальный древний муж жены, ушедшей вниз.
Так что ж открылось для тебя в ночных ее глазах,
что ты стоишь передо мной и шепчешь: обернись...
ПИСЬМА В ЖЕНЕВУ
1. ...но с утра не сумею уйти, не скажу "отпусти",
доживу до полуночи в душном своем постоянстве,
и компьютер испуганной рыбкой забьется в Сети
и отыщет женевскую девочку в темном пространстве.
Сотворив виртуальный крылатый сверкающий шлем,
некий древний герой возрождается в брызгах и пене,
и ведет через космос армаду троянских трирем
в электронную Спарту к своей электронной Елене.
Что тебе, светоносная, наш затянувшийся флирт,
за которым - чуть больше, чем вечная жизнь, за которым
умирающий хор бестолково настроенных лир
задыхается, вьется, как бабочка над монитором.
Тот, кто создал реальность небес, не опустится вниз,
даже если поймет невзначай, что любовь и злодейство
разрешатся войной. Погоди, Менелай, отвернись.
Я еще не вошел. Я уже не уйду, не надейся.
2. В потоке полночи - потом -
спросонья, имени не зная,
швырну в окно стоящий с краю
тяжелый том.
Взорвется пыль, взовьется свет,
сорвется ржавая подкова...
Но все равно в ответ - ни слова,
ни сна - в ответ.
Мой бог войдет. И выйдет весь
в скрипучем облаке покоя -
остановись - теперь - эй, кто я?
Зачем я здесь?
. . .
Зачем тугую канитель
тяну из темного металла?
Волынка воет про Валгаллу,
звенит метель,
и вниз по улице метет
брюнетку с редкими усами,
метет, несет под парусами -
который год;
и не становится теплей
по этой ветреной погоде,
а люди ходят, будто ходят
не по земле.
. . .
Лукавый явится к лицу,
прищелкнет пальцами сухими,
и я твое второе имя
произнесу,
проговорю, как пронесу
сквозь очищающее пламя,
теперь бери меня руками
в моем лесу.
Теперь бери меня у дня,
веди меня своей дорогой
и, может быть, еще немного -
люби меня.
3. Где встретимся - неважно. Этот мир
настолько мал, что мимо - не сумеем
в сумятице, затеянной людьми
и птицами. И с пьяным Галилеем
завертим ось, закрутим осень; синь
прольется нам, не верящим, но верным,
как будто соком вспыхнет апельсин
в стекле случайной маленькой таверны,
укрывшейся от шума в уголке
викторианской каменной шкатулки
в каком-нибудь швейцарском городке,
в каком-нибудь арбатском переулке.
Ах, как смешно грозит нам этот год
лорнетом старым в капельках печали:
Открою дверь, и музыка войдет
простым дуэтом скрипки и рояля.
Скрипач живет во мне, а пианист
живет в осенней сумрачной капели.
Смотри, уже родился Ференц Лист
и в небе колокольчики вскипели!
Смотри, как я пьянею от строки,
от странной песни, сотворенной нами,
и жду, излучины твоей руки
коснувшись пересохшими губами:
Где встретимся - неважно. И когда -
неважно. Время - пыль на листьях лилий.
Благодарю тебя, моя звезда,
за то, что мы еще не натворили,
за то, что не пытаюсь превозмочь
ни эту боль, ни этот шум площадный.
Благодарю тебя за то, что ночь
прекрасней музыки. И беспощадней.
4. ...и осени не вытерпит бумага,
взовьется вверх, пронзит меня, горя.
До октября - два нерожденных шага,
две сломанных стрелы до октября.
Уже не просто жизнь. Уже косые
бредут снега, ложатся пеленой.
Тебе еще не холодно в России,
со мной? Тебе не холодно - со мной?
Бездомный ветер сядет к изголовью,
вдохнет туман, кивнет, попросит: "Пой..." -
и обольется золотом и кровью
простуженный, осенний голос мой.
Так ночь длинна, так безоглядна нежность,
так больно ждать, не размыкая глаз,
что, если нам готова неизбежность,
то пусть она произойдет сейчас.
Сейчас, когда над выкошенным полем
еще летят, и я смогу успеть
отдать тебе свое тепло. А после
уже не будет страшно умереть.
5. Мой Фауст, спросишь, ты привык
молиться, маятнику кланяться?
И закрывается дневник,
и продолжается беспамятство.
Улитке страшно - столько дней
ломать свой гроб сухими пальцами,
искать...
Умри.
Куда страшней
вновь очутиться в душном панцире,
глотая ржавую иглу,
смотреть, как за ночными ливнями,
так и не ставшие счастливыми,
две тени падают во мглу.
. . .
И тянется, и длится миг
до сумерек, до чахлой озими,
куда деваться, мой двойник,
тебе от этой красной осени?
Затвором лязгнет карабин,
во лбу засветится отметина.
Больная родина рябин,
не покарай меня бессмертием,
не отними последний кров,
укрой землей от этой полночи,
где в облаках летает кровь,
и древний воздух пахнет горечью.
. . .
Гони, любимая, зови
меня на все четыре стороны,
пока история любви
еще не старая история...
6. Восемь плит на дорогу и пара монет королю,
чтобы жил и не бедствовал - пусть не безбедно, но все же -
не для памяти: слышишь, монарх, я тебя не люблю,
оттого и уснуть не могу на заснеженном ложе.
Это небо тоскливей церковного воска. Ладонь
отсекает чужое от камня, а львиные когти
отворяют глаза, чтобы в окна глядеть, как в огонь,
над ночным Эдинбургом твоим приподнявшись на локте.
Ты еще не устал. Ты забудешь о позднем тепле,
о случайном, которому мир безмятежен и светел.
И в бессонную жизнь уплывая на длинном столе,
я окликну тебя - для того, чтобы ты не ответил.
* * *
Мне жизни нет. И смерти тоже нет.
И слишком медленно сползает свет
по стеночке, по выщербленной кладке...
А время - врет, разглаживая складки,
и слепо улыбается вослед.
Песок струится сверху вниз, за мной,
смотри: за мной песок идет стеной,
стеной идет, обгладывая ветки,
не разрешая ни следа, ни метки
на треснувшей поверхности земной.
Такая дрожь расшатывает плот,
плывущий по барханам, так поет
рапсод о той ночной, невыносимой,
смертельной жажде окровавить рот
стихом и с бедер замершей любимой
губами собирать любовный пот,
такая тьма египетская, что
я жил и умер, не успев за сто
прошедших лет очнуться от желаний
и замереть на стыке мирозданий,
лицо упрятав в отворот пальто.
1997-1998
|
