ТАД ЭКАМ
(предисловие автора)
"Они сняли ярмо с коней - десять
тысяч - стояли вместе, это было
то Единое, тад экам".
Риг Веда У.62.1
То Единое, но, надеюсь, не то - Единственное; во всяком случае -
Первое, потому и предваряю его сам - с неким странным чувством
нереальности существования как этой книги, так и своего собственного.
Просто есть потребность выяснить для себя некоторые вещи. По правде
говоря, я сомневаюсь в нужности моей книги мировой культуре и каждому
человеку в отдельности. Абсолютно уверен только в том, что мне она нужна -
хотя бы как наглядный результат восьмилетней (а если покопаться в памяти,
то и пятнадцатилетней) работы. Наверное, так оно и должно быть.
Сомневаюсь также в правомерности определения "работа" по отношению к
тому, что я делаю. Единственное отличие чернового варианта стихов,
вошедших в книгу, от так называемого "беловика" в том, что он, черновик,
написан от руки - и все. Своего рода запись готового текста под чью-то
диктовку, без помарок. Никогда не принуждаю себя писать, не прилагаю
никаких усилий; и в этом чувствую собственную созвучность словам Шри
Ауробиндо: "Я пишу в безмолвии разума и пишу лишь то, что приходит свыше,
причем уже в законченной форме".
Разум - удивительная в своей назойливости субстанция; при первой же
подвернувшейся возможности он плюхается в кресло диктатора и начинает
ставить условия, выполняя которые еще как-то просуществуешь, но о
творчестве уже не может быть и речи. Так же - интеллект, пригодный в
творчестве лишь на роль гумуса, культурного плодородного слоя. Само же
мышление наверняка происходит где-то на другом уровне, вне тела. Тело - не
более, чем инструмент, управляемый механизм Сверхсознательного (когда
Сверхсознательному не мешает разум), как и человек - всего лишь
переходная ступень эволюции сознания, и что там дальше - никому, кроме
Бога, неведомо.
Впрочем, и эти рассуждения неправомочны, так как тоже происходят на
уровне интеллекта - и не выше.
Я никогда не ставил себе целью создание стройной философской или по-
этической концепции и это, слава Богу, не мешало мне писать стихи;
надеюсь, не будет мешать и в будущем.
Я благодарен людям, с которыми меня свела добрая судьба - Светлане
Викарий, Вадиму Штейнбрехту; они знают - за что.
Пусть простит мне читатель экскурс в Личное, но это - вместе со мной
и моим "Продрогшим Пантеоном" и есть то Единое, тад экам.
С уважением -
Андрей ШИРЯЕВ.
* * *
Прекрасен мир статичный; в кружевах пиний,
чернеющих на сером полотне дома,
запуталось птенцом больным само время,
пригрелось - хорошо ему - сидит тихо
на радость кладке каменной: песком тонким
становится со временем любой камень -
хоть набирай и горстью засыпай колбу
часов песочных. Если жив - кому сыпать.
Движение есть смерть в конце концов, что ли?
Тогда прекрасен хор, застывший на ноте
единственной неслышной. Но не в том дело:
в открытых ртах их замерла кольцом радость.
Люби меня, пока стоим в одной точке
и неохватна жизнь, как берега Понта.
А стоит только двинуться - любой берег
конечен, непременно, да и в круг замкнут.
АНТИ-ЭЛИЗИУМ
Поэма
"Я говорил себе, что я вижу мир. Но
весь мир был недоступен моему взгляду,
и я видел только части мира..."
Д. Хармс, "МЫР"
"...еще раз я уподоблю стихотворение
египетской ладье мертвых. Все для
жизни припасено, ничто не забыто в
этой ладье..."
О. Мандельштам, "О ПРИРОДЕ СЛОВА"
"...но положим, кто-нибудь сказал
всерьез, что поэты много лгут: он был
бы прав - мы слишком много лжем..."
Ф. Ницше, "ТАК ГОВОРИЛ ЗАРАТУСТРА"
I.
Они уходят: звери, птицы, гады,
идут стадами, стаями...
А людям
не пересечь границы ареала,
ни даже носа высунуть из нор,
где днем - жара, а вечером и ночью
всё ходят от постели до клозета;
и окна (как столы в анатомичке,
но - вертикальны) отражают тело,
плывущее в кубическом пространстве,
чтоб каждый мог наверняка увидеть
разрубленного - пополам - себя.
И каждый видит. Но привык настолько,
что образ свой, сумняшеся ничтоже,
считает репродукцией с картины
голландца Хиеронимуса Босха,
такая скука...
Я видел между ними летописца.
Костлявой головой врастая в плечи,
он быстро проходил в свою каморку,
замком английским щелкал; до рассвета
из черных ребер пишущей машинки
ваял - не Еву, нет - но Галатею,
и плакал, было слышно, оттого
что в линиях очередного монстра
никак не проступала некто Жизнь.
И это (плюс засаленные патлы,
и плюс очки в пластмассовой оправе,
немодные, чье левое стекло
с давнишней трещиной усугубляло
астигматизм) давало веский повод
к всеобщему презренью и насмешкам.
Но, впрочем, он привык. И обзавелся
одежной щеткой, чтобы отчищать
с годами превратившийся в реальность
бубновый туз под левою лопаткой.
И было так: звезда упала с неба,
вода пропахла смертью и полынью;
но те, кто в этот день открыли краны,
пророчеств Иоанновых не знали
и потому, конечно же, решили,
что жилкомхоз перестарался с хлором.
Чем напугаешь тех, кто убежден -
пускай подспудно - с самого рожденья,
что жизнь - цепочка реабилитаций,
где каждый назревающий поступок
не самоценен, а всего лишь служит
непрочным оправданием другого,
а также - в целом - оправданьем роли,
в которой занят данный индивид.
И город пожирает киловатты,
как взятку; слепнет, окна зажигая,
суду подобен, перед каковым
любой -
истец, ответчик и улика
одновременно.
Дождь идет всегда,
горячий, вывернутый наизнанку,
как будто из неонового ока,
что вытекает ночью на асфальт,
срываются скопившиеся капли
и стаями уходят в небо, вниз.
Я видел, как вослед им смотрят люди,
а после - разбегаются в подъезды,
отряхивая влагу с чешуи,
такая скука.
Увы, мой лес, когда в тебя врастаю
и поднимаю на ладонях гнезда,
и берегу ветвями желторотых,
и вижу каждой птицей, каждым зверем,
и улыбаюсь жестким ртом, и плачу,
я все равно - один из Них. Чужой
тебе. Привыкший возвращаться
в обрюзгшую больную оболочку,
привычную, представь себе, настолько,
что можно ненароком ошибиться
и не заметить. Защемив зубами
чуть пискнувший зевок, произнести:
такая скука...
II.
...открывает глаза и глядит в потолок
на знакомый узор паутины и сна
безучастен и рыж как жандармский сапог
как точащая мутную жидкость десна
языком из зубного дупла волокно
от вчерашнего ужина вынет кривясь
и подумает
: год как не мыли окно
а смотри-ка двухтысячелетняя грязь
безнадежный засиженный мухами свет
не покрытый ни люстрой ни мятым кульком
из какой-то любой из легальных газет
что лежат у кровати лохматым комком
и какая-то женщина в теплых чулках
созерцающих мир волосатой дырой
на мгновенье идет отражаясь в белках
закрывая обзор лягушачьей икрой
он мучительно думает
: кто же она
и уже забывает и гаснет в покой
выплывает откуда-то слово "жена"
непонятное слово и пахнет тоской
к расплодившейся в бронхах мышиной семье
прижимает ладонь
и растет борода
и небритой щекой по скрипучей скамье
он ползет и ползет неизвестно куда
уверяет себя что проснуться бы мог
только веки поднять уцепиться за звук
...открывает глаза и глядит в потолок
где идет вверх ногами знакомый паук
и сучит за собою липучую нить
с фатализмом геронта и мудр как костел
и наверное можно еще изменить
что-нибудь но по венам струится ментол
и тогда никотина живящую течь
поглощает раздутым подобием жабр
и последними книгами давится печь
а на стенке пока еще только ноябрь
завалилась ладонь за дырявый матрац
где распутно торчит поролоновый клок
и открыть бы глаза хоть единственный раз
...открывает глаза и глядит в потолок
желтоватым разводьям бормочет слова
паутинку ритмично расставленных слов
и ссыпается с губ на подушку халва
и становится болью для тысяч голов
возвращается женщина с щеткой метет
в жирной перхоти охрой окрашенный пол
как всегда подойдет и слова соберет
узловатыми пальцами в грязный подол
все на свете колеса вращаются вспять
и срываясь по-лисьи визжат тормоза
за окном возле уха в мозгу и опять
...открывает глаза...
III.
Свобода - миф; для глупости и гнева
нет логики, нюансов и дилемм.
Все - на коленях, все - глазами в небо,
все говорят: нет правды на земле.
Но опустите веки, Бога ради,
глядящий внутрь счастливее слепца.
Ловец на зверя, зверь ли на ловца -
бегут; а там - свята земля в ограде
кладбищенской. Ей нет конца.
В системе лжи есть истина. Система
безнравственна в зачатке, говорю,
любая - от эстрадного ревю
до политического, до Эдема,
до муравейника, но истинна - тогда,
когда в основе составных, пусть немо)
пребудет некий элемент стыла.
Религия - отдушина. Икона
ли, идол ли - активнейший гормон
желающему в месиве времен
чужую ноту вытянуть спокойно,
принять обман и раствориться в нем.
Фаллические луковицы храмов,
согдийская ритмичная тоска -
язычество; для рыбьего садка,
как и для массы у телеэкранов,
нет радости. Без радости глаза
незрячи, и блаженствую, покуда
не вижу сладкой лжи.
Кто указал,
что притягательная сила блуда
не есть возня на ложе, не объятья
и поцелуи, а боязнь проклятья,
налет преступного - был прав. И цель
темна. Горячим потом пахнет платье
и губы в отвратительной пыльце.
Дурное свойство - видеть в черном свете
явления и связи между ними,
предмет исканий, надпись на предмете
и прочее - фатально, но честней,
чем улыбаться гибели карминно
бороздками от пальцев на стене.
Возможно, что сорвавшийся на крик
действительно живет в контексте крика;
и черную горячую паприку
на месте рта выращивает лик,
ликуя: "...изреченная - есть ложь...".
Опомнись, я! Не отыскав галош
под вешалкой в замызганной прихожей
квартиры, где случайно был в гостях,
расшаркаешься: "боже мой! пустяк!.."
и удалишься прочь, решив: негоже,
мол, подвергать нелепым подозреньям
милейшую хозяйку...
Мон ами,
что - перед этим - груда рассуждений,
финты морали? Только помани,
смени возможность - действием, структуру
логическую - жизненной, и вот -
в игрушке ветхой кончился завод.
Маэстро, уничтожьте партитуру,
поскольку в человеках и скотах
темна вода с плывущими венками.
Ночной огонь. Поднос на трех китах.
Стакан дождя. И дождь кипит в стакане.
IV.
Он изредка бывает в квартире, где с рыжим щербатым потомком
живет нелюбимая знакомая, считающая его подонком,
скорей по привычке, а не по убежденности, как и положено
любой жене с ярлыком "бывшая"; возможно,
для одной из плоскостей общественного сознания
она права абсолютно, но для других систем
отсчета координат (которых, вопреки ее желанию,
бесконечное множество, изначально порочных тем,
что любая из них не имеет в вокабуляре понятия "месть"
даже в сочетании с прилагательным "благородный")
правота ее не столь очевидна.
Природа
памяти обусловлена вычитанием суммы переменных (мест)
из запаха жареной рыбы длиною в совместное существование;
поэтому с бессмысленного детства я помню ночь и насекомых без названия,
проступивших на столь же безымянной ветви
набухающими почками света;
и поэтому тебе часто становится стра-ашно -
именно так -
ведь из роя эмоций, объединяемых термином "страх",
только одна звучит так тихо, хрипло и протяжно,
как плотная мембрана безысходности, нетуго натянутая на резиновых губах -
стра-ашно оттого, что, сидя напротив себя или неважно чего:
зеркала, жены N2, репродукции из серии "Капричос" глухого безумца Гойи -
открываешь на мгновение глаза и видишь обрывки голоса, шепчущего: что такое? -
так и не воспроизведя в сознании ни единого любого облика своего.
Для всякого, удачно вписавшегося в клеточку бетонного кроссворда города,
существуют определенные правила игры.
Морда
геральдического единорога, к примеру, не понимает значения слова "анфас",
а профилю вряд ли удастся растолковать, что такое второй глаз;
следовательно - единоглазие
непременный атрибут единорожия и единогласия
(если ты не кубист, концептуалист, примитивист и т. д., и вообще,
обожатель соцреализма, давно живущего на инсулине и кокарбоксилазе
вследствие врожденного повышенного содержания сахара в крови и моче)
и наоборот (см. текст в скобках выше); как ни крути,
а у всех этих миров и светил незавидная судьба быть составляющими небосвода,
ограниченного окружностью горизонта среднего человека, чья несвобода
и определяет(-ся) размер(-ами) пространства, умещающегося в голове и груди.
Он почти мистически ощущает величие собственного предназначения,
но пока еще не понимает - к чему. Быть предводителем черни -
занятие не из благодарных и, как показывает история, не из благородных;
даже в пределах собственного (6 соток) огорода
человек стремится выдавить все до капли из перезрелого подсолнечника власти,
сознательно не различая границы между усилием и насилием,
дабы реабилитировать последнее посредством первого.
Колготки "эластик",
например, или черепная коробка в некоторых случаях оказываются надежней Бастилии,
вмещая субстанцию, не желающую вступать в контакт
с чем попало; поэтому только привычный заряд неприязни
(из-за которого он, в сущности, и появляется в той квартире) освобождает от грязи
шелушащихся амбиций и позволяет быть смертным, так;
тихая ненависть - индульгенция и вместе с тем - напоминание о начале кольца,
о точке, в которой так гармонично и просто сочетались мацони и маца,
а приход по-ангельски (см. Пушкина) подразумевал уход по-английски (см. Уайльда),
и для каждого трубадура и скальда
вырисовывалась незначительность отрезка между "Гаври-Илиадой"
и "Балладой Редингской тюрьмы"
и даже стремление этого отрезка к нулю.
Гениальность сего обобщения очевидна для поэта, вещающего с позиции Мы,
и тривиальна для позиции Един в трех лицах.
Ковылю,
оторванному от степи, пусть мастером, но для икебаны,
но ради удивления и восхищения, искажающих линии ленивых лиц,
ничуть не спокойней, чем ковылю, копытами потных кобылиц
вбитому в горячую степь смертно, больно, странно.
Условие: в "наполеоне" господней справедливости на один слой рая
приходится девять слоев ада;
доп. условие: человечество - шестимиллиардная свалка нефункционального антиквариата,
подлежащая частично - переработке, а в основном - уничтожению
к вящей славе чистого разума, не затуманенного продуктами брожения
и распада. Отсюда: "Отче
Наш, иже еси на небеси, рай насущный наш даждь нам днесь,
ибо отворив ворота, отделяющие меня от запредельных вотчин,
я, несомненно, выберу апартаменты Князя Тьмы, где нынешний хромой бес
и бывший ангел живописует мне Твой коммунальный Элизиум и постоянный кошмар
вынужденного общения с такими же праведниками и агнцами,
коих хоть сейчас - на бойню, в газовую камеру, на коллективизацию -
вместе с тобой..."
Что предпочтительней - гетто или тюрьма?
Один из краеугольных камней литературы - проблема выбора;
он никогда не понимал, чем все же глухая чемоданная фибра
лучше звенящего пластика стола из мебельного гарнитура для кухни,
но вот - выбирает. Выбирает и пухнет
на нищенской пайке житейского опыта, отломленной без довеска,
завершая положенный всякому организму путь;
а по вечерам - наводя себя в уродливом стекле на резкость -
в очередной раз брезгливо разрешает отражению:
будь...
V.
Плохо стало Катуллу, Корнифиций,
Плохо, небом клянусь, и тяжко стало.
Что ни день, что ни час, все хуже, хуже.
Но утешил ли ты его хоть словом?
Гай Валерий Катулл
Нет, свободный, не прав ты. Хоть для уха
Этот мир неприятен и назойлив,
Но оглохнуть решись - и звуки мира
Станут слуху желанней арфы нежной.
Не печалься, поэт, мы сами можем
Без натуги сложить с тобою песню
Совершенную для услады всяких
Болтунов изощренных.
Потому-то
Не к театру пойдем, пойдем к базару.
Там не Муз голоса - торговцев клекот,
Рев скота и зуденье мух зеленых,
И от рыбных рядов разит нещадно,
Что, вдохнувши лишь раз, стираешь слезы.
Но, слегка попривыкнув, здесь откроешь,
Что и среди лоснящихся висящих
Туш разделанных в голубых прожилках,
Перламутровых куч останков бычьих
Есть на чем задержаться глазу.
Глянь-ка,
Вон фруктовая лавка. Грек сметливый
Не свалил дорогой товар навалом -
Пирамидой сложил. Сыны Египта
Прямоплечие, несомненно, знали
О законах Гармонии. Невежда
Никогда не создаст не только чуда,
Но и даже дитя не сможет сделать
Так, как нужно. Хотя - чего уж проще...
Щечка к щечке лежат с пушком девичьим
Персик к персику. Им - к чему румяна?
И коснувшись рукой нежнейшей плоти,
Их уже не есть - целовать охота.
Вверх гляди, под навес. На прочных нитях,
От столба до столба заполнив воздух,
Виноградные грозди, солнца жарче,
Так и манят юнцов и старцев тощих
На носочки привстать и взять губами,
Прокатить языком тугую каплю
Фиолетово-черную с налетом
Теплой белой пыльцы, как колесницу
Фаэтона, по розовому нёбу;
И, уже насладясь, сдавить зубами,
Липкий высосать сок из тонкой шкурки.
Жаль одно, что и здесь - не без изъяна:
Плод прекрасен, но семя - кроет горечь.
Впрочем, не привыкать...
Гляди, дружище,
Ветерок порезвел, лови минуту!
Не нахальнее нас он, но шкодливцу
Дозволяется более на людях.
Так, глядишь, и мелькнет из-под покрова
Легкой ткани колено горожанки,
Словно солнышко в небе из-за тучки;
А, быть может, нахал сильнее дунет
И откроет для солнца то, что разве
Лишь рассеянный свет Селены раньше
Омывал. Ни к чему, дружок, мусеи.
В том и ценность легчайших этих линий,
Что теплы и не каменны наощупь.
Взвизгнет дева. Скорей присядет, скроет
От нескромных очей свои богатства;
Впрочем, судя по визгу, из кокетства,
И чудесный румянец значит больше
Ветерку благодарность, не смущенье.
А сюда не смотри. Для той матроны
Было б лучше носить тяжелый бархат,
Ибо в том, что зовет она ногами,
Я опоры узнал осадной башни.
(Муж ее, переписчик, просит смерти,
Коль окажется, бедный, ночью снизу.)
Потому-то и зла она, и лупит
По немытым щекам раба-мальчишку.
Коли ты стихотворец, то попробуй,
Опиши этот гвалт базарный, эту
Смесь дичайшую сладкую смерти с жизнью,
Где назначено мертвое для живого,
Говорю, для триумфа и движенья.
А пергамент марать в угоду Музам
И богам олимпийским - всякий сможет...
VI.
"Знаешь, Китти, если ты помолчишь
хоть минутку, - продолжала Алиса, -
и послушаешь меня, я тебе расскажу все,
что знаю про Зазеркальный дом".
Льюис Кэрролл, "АЛИСА В ЗАЗЕРКАЛЬЕ".
Он здесь чужой. Он - тот, кому везет
не более, чем каждому. Он видит,
как человек, похожий на Давида,
берет из рук его пальто и зонт.
Калейдоскоп:
оптической трубой
сгущала ночь, смещала, обнажала
контрасты дальтонического зала,
где только губы тлели вразнобой.
В молочном жирном мраке галерей
мужчина-скарабей в хитинном фраке
скрипит о чем-то спутнице своей,
и дама маской Скорби Матерей
горит, как черный погребальный факел;
мерцанье газа, мельтешенье фалд,
мажор толпы, истерика оркестра,
и дирижер за пультом - престо! престо! -
рисует в небе целотонный лад.
Сумбур-мажор за пультом; анфилады
стройнейших ног, затянутых в капрон,
переступают в такт.
Ему - не надо.
Он выйдет вон.
Осанна одиночкам! Жаль, что масса
всегда сильней. И сколько б ни алкал
познания совсем иного класса,
поверхность человеческого глаза
куда кривей поверхности зеркал.
Что - зеркала; культура витражей
и этот дождь из черно-белых капель
рождают в муках свет - сухой, как кашель,
двумерней, чем творения Леже.
О, Плоскость! Прародительница всех
филиппик, азиатских лиц, столешниц,
скандалов, флирта еtс.
Из сотни грешниц
одна - всегда - отстаивая цех,
напомнит, что когда-то в Галилее
сестра ее оправдана была.
И - кем! Отсюда: глупая затея -
дебаты о достоинствах стекла.
Ни чистота, ни цвет, ни монолитность
не властны вызвать интерес и пыл;
пожалуй, только трещины и пыль
привносят эпатаж и колоритность
для вяло созерцающей толпы.
Он искренен, как всякий лицедей,
но не лишен пикантности и лоска;
родней толпе, чем свастика звезде,
и аксиоматично: от людей
куда логичней откупаться воском.
Тот самый случай, где и зеркала
и личный опыт, впрочем, малоценны.
Исправить существо конечной цели
ни острый ум, ни даже импульс зла
не властны. Переменная - одна
и - в правой части. Это путь в пространстве
и времени. При всем непостоянстве
невольно обусловлена она
вторичностью; и как ни искривляй,
ни изменяй оглобли траекторий,
любая из подслушанных историй
включает и "ура!" и пенный лай.
Он ненавидит этот праздник ню,
где маски обнаженны и нелепы.
Венера не отбросит простыню.
А то, что жизнь дозволила огню,
без промедленья смерть дозволит пеплу.
Поэтому он - здесь, без всякой цели,
покинув дом, где, сколько ни моргай,
из стенки над супружеской постелью
давно растут ветвистые рога -
оленьи, несомненно; прорастают,
как корни, в мутный воздух.
Три цены
отдав за право спать я видеть сны,
он еженощно молча убивает
себя - оленя - там, внутри стены.
Он знает, что не более жесток,
чем воин, торжествующий победу.
Иссякнет карнавал; он выйдет следом
все так же - молча - на губах платок,
поскольку изреченный монолог
подобен бреду.
VII.
1. Но - смеркается. Воздух - не воздух - морская вода
многоглазая, рыбья. И всплыть не составит труда
меж коралловых крон отрешенных березовых, прочих,
где листва - словно гроздь прилипал на китовой спине,
и в колеблемой толще узлы осьминожьих корней
испускают чернильное облако медленной ночи.
2. Отче, что нам - тягучим, струящимся - эта страна,
где символика звезд порождает символику сна -
величайшего, впрочем, и въедливого педагога,
воспитавшего яви такую породу людей,
что случись в одночасье из них понаделать гвоздей,
то никто бы сейчас не заметил отсутствия Бога.
3. Страшен облик зловредной старухи, напившейся всласть
конденсата раздоров и войн. Диктатура - не власть.
Если все против всех, то в божнице не лики, а морды
беовульфовых чад. Не надежны ни панцирь, ни скит.
Отведенное время, которое жить предстоит,
несомненно, оплачено временем лучшим и мертвым.
4. Подневольная правда подлей, чем невольная ложь.
Я не помню себя вне ошейников, грифов и лонж;
ощущая спиной из врожденного чувства контакта
наказуемость мысли, закроет на веки зрачки
и докажет (не верь) достоверно, что с легкой руки
может стать филантропом и всякий комар.
Если так, то
5. не позволит ли нам, не входящим в стандарты пальто,
уважаемый Некто, стоящий на грани "никто",
обратиться с вопросом? И он, за плешивым надлобьем
приводя в сопряженье десятки гудящих пружин,
вряд ли не покривит, уверяя, что нравится жизнь
так, как есть, но, конечно, по матрице, слепку, подобью.
6. Странный мир, где любая идея чревата, увы,
эмбрионом насилия; где изначально правы
только те, кто бесплодны, а, следственно, и бесполезны.
Взгляд, направленный вверх, вектор ветра, направленный вниз -
лишь на этот, давно превратившийся в данность, каприз
флюгера отзываются чутким собачьим железом.
7. Хладнокрылая жизнь у кипящих ночных фонарей
есть модель общежития; в каждой отдельной норе
стихотворцев жужжащих до черта. Под утро, несмело,
обитатели кухонь, собою довольны вполне,
от стихов возвращаются к ждущей покорно жене,
всякий раз удивляясь горячему сонному телу.
8. Ах, сестра моя - смерть (не отсутствие жизни, а та,
что наносит визит и уходит, не больше вреда
причинив, чем испуга пред жизнью в иной ипостаси),
дождь проклятый, аморфный, тягучий течет. Дождь течет
по поверхностям воздуха, чью топологию черт
не поймет. Где же мне разобраться в мерцающей массе
9. без предела и формы, без смысла и звука, и без -
тем не менее - зла; от болезненной шкуры небес
душный запах свободного хлора с замахом на вечность.
Убеди меня в том, что тебе ничего не грозит;
и не стоит, пожалуй, оплакивать участь "Тазит":
как закон есть закон - незаконченность есть бесконечность.
ДОМА
* * *
Юрию Лоресу
Вот и все.
Заколочен заброшенный дом,
и подгнившим крестом -
две доски на дверях.
Запустенье и прах.
Подниму воротник
и спиной повернусь,
и шагну,
и уйду,
и с пути не собьюсь;
и уже на самой вершине холма
оглянусь и увижу:
дом, как выживший из ума
одинокий старик,
повернул мне вослед
изморщиненный лик,
сдвинул набок дырявую крышу
и качает седой головой.
И слезинки его
бородой утирает туман.
Недописан роман.
Недопеты стихи.
И поэму до тонкой серой трухи
изгрызли голодные мыши.
И шаги мои - ниже
и ниже.
Я сдержусь, чтоб не взвыть
и рукой не закрыться,
и мелькнет моя шапка за дальним бугром.
А в кармане - монеты звенят серебром.
Дай Господь, чтоб их было не 30.
* * *
Вадиму
Молчали
усталые белые яхты,
сложив свои тени,
как крылья,
на старом причале.
Остыли,
касаясь дpyг дpyга
литыми плечами,
железобетонные стены
жилищ человечьих.
На стругах
степных облаков
улетали ветра
в поднебесье упругом,
и в дальние дали
дожди увозили,
которые били
металлом подков
в обнаженные головы трав.
Костер догорал.
И пахло больницей.
И блики на лицах,
как птицы,
метались,
багровым шурша опереньем.
Я снова оттаял,
как город весенний,
в свое воскрешенье
поверил,
безумствуя.
Из уст моих
рвался какой-то щебет
и вдребезги бился
стеклом о закрытые двери.
Пойди,
поброди по крышам.
Спокойно, как прежде, ночами...
* * *
Владимиру Шемшученко
Мы выкурим полпачки сигарет
под кофе в керамической оправе.
Ни доблестям, ни подвигам, ни славе
до нас покуда, право, дела нет.
И слава Богу. Что ни говори,
а слава разлучает повернее,
чем смерть.
Но наши бороды чернеют
(моя - рыжеет несколько), старик,
и кресла так удобны для бесед,
что - заполночь, а не заметно веса
ни рук, ни век.
Оставим базилевса
не в тлении, так в смехе. Твой сосед
вернул нам певчих рыбок.
Жаль, пора мне.
Я блудный гость твоей Караганды,
где купола разорены, где ты
строкою восстанавливаешь храмы.
* * *
Леониду Гурзо
Был Летний сад.
И близкие деревья
уже почти допили солнце.
Голоса
каких-то птиц
в закатном одyрении
звенели, как колокола бессонницы,
и падал ниц
зеленый лист.
...остановись...
Острой нотой
впивается в надбровье
темнота.
Небосвода
тяжкое надгробье
легло на пальцы рдеющим кустам,
выдавливая капли горьких ягод.
Здесь воздух пахнет ядом,
железом, сыромятиной,
приманкой.
Был Летний сад.
А может - Гефсиманский.
* * *
Иосифу Бродскому
Ухожу со стаей журавлей.
Коли нищ, откуда взяться страху?
Я, прощаясь, Родине моей
Отдал заготовленную драхму.
Пусть мой грех останется молве,
Что винит меня в непостоянстве.
Римский прах под ней или славянский -
Все равно кладбищенской траве.
Оглянись, одумайся, моя!
Помнишь ли последнюю вечерю,
Где - галдящим! - бисер пел Боян,
Лик вонзив в пространствие над чернью.
И когда по площади слепец
Уходил, то, тешась безыскусно,
Полоснул ножом по жилам гусли
Кто-то в веселящейся толпе.
Гарь твоих немыслимых балов
Воспаляет сомкнутые вежды.
Мне тобой оставлена любовь,
Но без веры, как и без надежды.
Все возьмет любой, кто попросил,
Но уж Это, верно, не отнимет.
В час, когда больное время минет,
Воспарят двенадцать белых крыл.
В Судный день под карканье трубы
Обвинят нас равно и без толку,
Но тебя - квириты и рабы,
А меня - стихи мои. И только.
Что ж, гляди, наверно, веселей.
Долго ли прощаться-собираться?
В ножны неба падают двенадцать
Обоюдоострых журавлей.
* * *
В. 3.
Фантош, чудесный плут, неуловимый гений
лукавого словца, любитель кофе, книг,
хороших сигарет и вычурных сравнений
в поэзии, импровизатор-озорник,
любимец женщин, черт усталый мягкосердный
на должности врача, счастливейший отец
двух рыжиков, кентавр с загулами по средам
и пятницам (их семь), всевышний оголец
седеющий, увы - ах, время! темпо! темпо! -
строитель дома, чей великий прототип -
постройка в Вавилоне плюс парная репа,
помноженная на расходы по пути
из пункта А в пункт Я, где А - необозримо,
необъяснимо, не... (так - далее), а Я
есть просто я - туман, живущий подле Рима
на сто веков поздней, приют для пилигрима,
клянущего меня - негоднейшего мима,
вернейшего из тех, с кем сводит колея.
ПИСЬМА С ПОНТА
ПИСЬМО ПЕРВОЕ
I
Ни слова, ни боли, ни искры, ни искренней лжи
для странного этого черного на развороте
страниц, где одно только слово "пустыня" лежит,
стократно, барханно умножено.
Тянущей ноте
не столько дано выковыривать душу из-под
обглоданных ребер, обтянутых фирменным хлопком,
но, паче сомнений, глотком контрабандного мокко
тянуть, стимулировать, близить грядущий исход.
II
Какое-то небо нездешнее с тощей звездой
меж парой сферических лун, отражённых в канале;
канал, словно червь, передавленный чьей-то пятой,
спешащей добраться до храма чужих вакханалий;
вакханка, чье тело - живая слепящая ртуть,
тревожит и травит дурманной тоской испарений
сладчайших и страшных. И не удержавшийся в крене
не сможет поверхности сна от себя оттолкнуть.
III
Но сон, как и явь - состояние жизни; вполне
возможно, что смерти из них максимально подвластна
вторая, а именно - явь. Разрушенье во сне
всегда предпочтительно, так как всегда безопасно.
И только во сне эту чашу прекрасного рта,
до края налитую терпким бальзамом иль ядом,
к губам подношу, как известный герой "Илиады",
а, может, и автор, ослепший, не помню - когда.
IV
Остатками зренья уродец, подобье совы,
являя собой наихудший пример благородства,
уверит вас в мысли, что правы, конечно же, вы,
и сгинет в пространстве на грани распада и скотства.
И что там ему в изолгавшейся вязкой ночи
приснится, привидится, встретится, станет расплатой
за хриплые звуки иссохших мелодий разлада,
за внутренний холод, который - лечи не лечи -
V
не вытравишь ни алкоголем, ни теплой рукой,
свершающей пассы вблизи спазматической мышцы.
Игрушечный заяц, набитый сопревшей трухой,
напротив пластмассовой куклы, забывшей умыться,
не менее страшен, напыщен и попросту глуп,
чем этот сентябрь в обрамлении Черного моря,
платанов и дам, увлеченных подсчетом калорий
в моркови на ужин, во мне и в луне на углу.
ПИСЬМО ВТОРОЕ
Графине Ольге
Вечерний гость неосторожный
Поет о том, неугасимом,
Во что не верить невозможно,
Но знать - увы - невыносимо.
Необъяснимо, но до дрожи
Пусты холодные аллеи,
Поймав измученных прохожих
На капли клея.
И что-то южное на вдохе
Еще наносит шум понтийский,
С ладони скармливает крохи
Последних слов, последних истин.
Но то, что истинно в начале,
К финалу выглядит банально,
Когда турбины откричали
Мотив прощальный.
Прощай, но как-то ненароком
Оставь во мне свой отголосок -
Не ожиданьем, но упреком,
Щепотью карнавальных блесток,
Спасибо.
Выдохну случайно
Печально имя у порога,
Чье скандинавское звучанье -
Синоним Бога.
Скажи, священная, не очень
Тоскливо в суетной столице?
Настолько запредельна осень,
Что остается лишь молиться
За эти тоненькие плечи,
За привкус золота и йода,
За то, что жить страшней и легче
На сломе года.
ПИСЬМО ТРЕТЬЕ
(зачеркнута строка)
...полуночных цикад
сухие голоса, продленные в пространстве
до края, кажется, за край - ложатся в стансы
и остаются. Обезумевший каскад
у волнолома стер, сточил последний зуб
и ринулся в проем, и умер.
Ты не помнишь,
о чем я - в прошлый раз? А в этот? Но про полночь
я, кажется, сказал (зачеркнуто)
...внизу
всегда надежней, но, как правило - грязней
и плохо пахнет, да. Я вижу, как брезгливо
ты изгибаешь рот. Здесь собирают сливы
и видят больший смысл в резне, а не в грызне.
О, нравы! - скажешь. Но гораздо лучше нрав,
чем норов, говорю (расплывчато)
...павлиний
потешить интеллект на фильме Пазолини,
инстинкт пощекотать, эмоцией взыграв,
привычней. Погоди. Парное молоко,
мной купленное у старухи-молдаванки
сегодня вечером, просунув морду в банку,
лакает чей-то кот. Бедняге нелегко -
привстал на цыпочки, хвостишко боевой
напряг, как (вычеркнуто)
...это, верно, климат.
И, знаешь что - не приезжай, тебя не примут.
Как, впрочем, и меня (размыто)
...твой.
Одесса, 15.09-5.10.1990 г.
КАЛЛИОПА
Виктору Сосноре
Тебе, чужому, эта скорбь не будет в дар.
Иди - один, к реке протягивая длани,
До той черты, когда в зрачки твои заглянет
Сторукий лес мой, охраняющий Тартар.
Омой лицо, черпнув горстями знак Луны,
Отдай свой навлон неимущей чьей-то тени,
Тогда услышишь, как в сплетениях растений
Погаснет отзвук веселящейся струны.
Веселье - сладкий кус обмана, слабый свет.
Скорби, скорби о веселящейся Отчизне!
Ведь жизнь без скорби означает смерть без жизни,
А жизнь без смерти есть на свете или нет?
О, мой чужой, настанет звук другой струны
И филин свечи воспалит в ночных зеницах -
Твой человечий лик, твоя живая птица,
Где меж дерев и трав растение луны.
Мы только тень. Ты - в полусмерти, полусне -
Обрывок древнего древесного покоя,
Ночное таинство, нет, каинство ночное.
И птичий дар в руке. И в небе птичий снег.
* * *
Даниилу Хармсу
Стекал июль дождями с проводов,
смывая пыль со шляп и городов,
и у стены - обыденно-просты -
на клумбе жили чахлые цветы;
ходили люди, пробегали псы,
назойливо чирикали часы,
а под ногами - немощен и стар,
порой слезливо хлюпал тротуар;
и мир остался прост, как мандарин,
когда один достойный гражданин
сказал в постели на ухо жене,
что у растений местных нет корней.
* * *
C. Р.
Мой город, мой король, персона грата,
Каких даров тебе, каких невест,
Бог весть...
Но в тишине моей, как весть,
Свершится ног легчайшее стаккато
И дважды преломленный тонкий свет
Росинки в черном зеркале агата.
* * *
Арсению Тарковскому
...до розовых небес бродил в ночном лесу
и было и светло и странно и огромно
бежал потом схватил за крылья стрекозу
и видел
: рукава по локоть в чем-то темном
и нет уже ни крыл ни воли ни небес
оставленный вчера вернешься ли сегодня
увижу у ступней пришедшего к тебе
уснувшего тебя на прели прошлогодней
морщинкой разделив две мокрые звезды
пригрезятся тебе лазурь и позолота
и твердая вода и запах резеды
и что-то там еще
от птичьего полета...
* * *
Вот дом, который ждет почти сто лет.
Вот сад, который ждет почти сто лет.
Вот пес, который ждет.
Он сторожит крыльцо почти сто лет.
И снег идет над ним почти сто лет.
Вот дом, который ждал почти сто лет.
Вот сад, который ждал почти сто лет.
Вот пес, который ждал.
Он сторожил крыльцо почти сто лет.
И снег идет над ним почти сто лет.
Вот дом, который мертв почти сто лет.
Вот сад, который мертв почти сто лет.
Вот пес, который мертв.
Он сторожил крыльцо почти сто лет.
И человек. И снег. Почти сто лет.
МИКРОТРАГЕДИИ
1
...и в конце-то концов
сказал пожилой василиск
обнаруженный в подмосковном лесу
окружившим его репортерам
срок давности
истек
и можно бы меня простить
ведь правда
и обвел испуганными глазами
присутствующих
2
...надломил ветку
и увидел
как в траву скатилось
несколько красных капель
ягоды подумал я
3
тому кто в ребенке
размазывающем по лицу слезы
видит только плачущего ребенка
ничего объяснять не буду
4
самое красивое яблоко
при ближайшем рассмотрении
чаще всего оказывается
червивым
даже если есть его
с закрытыми глазами
5
...когда отжимал плавки
с удивлением отметил
что летейская вода
ничем не отличается
от обычной...
6
бревно
лежащее в костре
медленно думало
: когда из меня вытесывали
раскосую куклу
было больно
то что происходит сейчас
еще больней
и вряд ли можно считать
достаточной компенсацией
те триста лет
на протяжении которых
меня ежедневно смазывали
кровью и жиром
7
не верил в Бога
но если упоминал
то на всякий случай
с заглавной буквы
8
гибнущие империи
пахнут примерно одинаково
вне зависимости
от размеров и возраста
третий рим
смердил
не меньше двух первых
стоит ли игра свеч
9
экономлю время
пахнущее парным молоком
лесом
цветами и женщиной
чтобы превратить его
в деньги
10
: никто не в силах
изменить ход Истории
сказал Кассандре Парис
и тоскливо протянул яблоко
Афродите
11
после концерта
сверкающая медная спираль
твоей музыки
погружается в лиловый мрак футляра
вне которого уже нет праздника
а есть только длинная улица
и по ней до завтра уходишь ты
сунув руки в карманы глухого пальто
а я гляжу тебе вслед и вижу
как каждый твой выдох
привычно принимает очертания
улитки
12
различие между людьми
и деревьями
только в том
что с наступлением холодов
одни одеваются в чужое
а другие сбрасывают свое
13
упала звезда
умер человек
но Боже как страшно
: всякий раз непременно
загадываю желание
ВЕНОК СОНЕТОВ
Татьяне
1
Молчите, боги! Колокол, молчи!
Тебе ли, меднолобому, горланить,
Когда, сникая в судорожной длани,
Чадит бумага в пламени свечи.
Плывет шершавым запахом арчи
И раны открывает на гортани.
Любой из нас - в Елабуге ль, в Елани -
Поныне этих язв не залечил.
Безгрешным недоступно очищенье.
Мой стих, преступный плод ночных сомнений,
Несу тебя к последнему костру.
Но вижу сквозь побеги огнецвета
Как, неподвластны мозгу и перу,
Растут стихи из пламени и света.
2
Растут стихи из пламени и света,
Из первородной глины, что добыл
Господь, когда раба себе лепил,
А создал нарушителя запрета.
Новорожденный стих вздымает ил,
Тревожит слух прилизанных клевретов,
Заправленных в оклады из багета,
Чернеет дрожью выступивших жил.
...но колокол на дальней башне пробил.
Того, кто этой ночью Богом побыл,
Баюкают усталые сычи.
И с яшмой тяжких чаш, налитых смутой,
Вдыхая испарения цикуты,
Ночные обступают палачи.
3
Ночные обступают палачи -
Безглазые, безгубые, глухие;
Прозрачные вытягивают выи,
Сплетая сеть, искусные ткачи.
Я - знаю. Это знание горчит.
- Они ужасны? - Нет. Они немые.
- Тогда - прекрасны? - Нет. Они слепые.
- Они убийцы? - Да. Они - врачи.
Склонившись низко над моим скелетом,
Горячим воском будят мне глаза,
Опутывают сетью и уводят.
Они хотят, чтоб с ними я плясал
Такой же тенью в мрачном хороводе,
И заставляют пить вино сонета.
4
И заставляют пить вино сонета
Тома моих великих мертвецов.
Вот под рукой свивается в кольцо
Лоза, лучом Поэзии согрета;
Вот новая дымится сигарета;
Вот проступает темное лицо,
Но чье - Петрарки, Данта?.. Вот отцом
Дарует Брюсов линию сюжета.
И век, как зверь, глядит в мои зеницы,
Звенят конквистадорские мечи,
Кричат пичуги в клетках птицелова...
Ах, знали бы они - щеглы, синицы -
Как больно Быть - в пакет заклеив Слово,
И капнув плотью восковой свечи.
5
...и капнув плотью восковой свечи,
Оставить оттиск бронзовой печатки;
И не заметить брошенной перчатки.
И рот набить плодами алычи -
Гримасы в оправдание несладкой.
И скудную зарплату получив,
Купить в "стекляшке" водку и харчи
И ночь прожить в объятьях азиатки.
И не желая утром просыпаться,
Торжественно в бессильи расписаться,
Как - равно - и в предательстве своем.
И прах творений высыпать в проем
Окна. Сменить катрены и терцеты
На формулу глотка воды из Леты.
6
На формулу глотка воды из Леты
(О, смертный мой, увы тебе, увы!)
Великая алхимия любви
Не наложила вечного запрета.
Но италийским духом Тинторетто
На ноте напряженной тетивы
Горит, как купол Спаса на Крови,
Как травма в лобной доле от кастета,
Мой символ, не подверженный забвенью.
Мой Бог. Мое Оно. Моя отрава.
Мой страх - шагнуть с пожарной каланчи.
Но запах отрастающей отавы
Поможет сделать шаг. И в просветленьи
Иду бессмертным путником в ночи.
7
В. Сосноре
Иду бессмертным путником в ночи
До светлой кромки утреннего звона,
Где, надломившись в каплях, освеженно
В зрачках утонут тонкие лучи.
И воспарят над миром трубачи.
Их медь размечет в клочья время Оно
И Хронос не срифмуется с Хароном,
И скрипнут на болотах дергачи.
Двенадцать звезд устроят хоровод
И филин, плача, взмоет и склюет
Одиннадцать невызревших, неспетых.
Но та, которой жить и прорасти -
Звезда-полынь - одарит, освятит
Больной тропой российского поэта.
8
"Больной тропой российского поэта..."
О, фраза из разряда идиом!
Над головой - дамокловым мечом -
Боязнь фальшивого признанья светом.
А может быть - наоборот. И где-то
Между седьмым глотком вина и сном
Вдруг чувствуешь, вдруг молишь об одном,
О том... Но решкой падает монета.
Да думаешь ли бешеной рукой,
Когда слюна с кислинкою железа
И целовальное перо у рта?
Когда мечтаешь выболеть строкой
И пред самим собой предстать дантесом,
Измучившись над снежностью листа.
9
Измучившись над снежностью листа,
Открою лбом прохладное пространство.
Уходит мысль. Вползает пустота
С завидным и печальным постоянством.
И желтый выплавляется металл.
И глохнет свет. И с искренним жеманством
Пьяна приходит осень и чиста.
О, эллинство в смеси с раблезианством!
И паутина сменится дождями,
Как проседь загустеет сединой.
И ветвь усыплет землю семенами.
На острие у времени - каленой
Стрелы, увы, отпущенной не мной,
Узнаю, как в окно вплетутся клены.
10
Узнаю, как в окно вплетутся клены -
Руками - человеческой листвой;
И, не смягчив дневное божество,К его губам прольются кровью кроны.
О, топот ста быков, досель продленный,
Тобой ли продиктовано родство
С быком, что обречен на торжество,
И чудищем у башен Илиона?
И ты стиха попросишь у Предтечи,
И вот с водой речной - его рука.
А ты почувствуешь: вода - горька;
Но - пей, она из той реки, из Речи,
Благодари же, глядя и кляня
Венцами одичалого огня.
11
Венцами одичалого огня
Нас помнят камни очагов забытых.
И, двинувшись на кожаных ремнях,
Осипшей глоткой ставень незабитый
В который раз скрежещет имена
Иных стихов - отпетых и убитых,
Которым в день базарный - грош цена.
Подсудных мне, но дому - подзащитных.
Мои, определенные с рожденья
К распятью на оставшихся крестах -
Не те... Простите смерду прегрешенье,
Когда он вас, уродливых, шептах.
А дом все смотрит в спину с сожаленьем
И сохнущей улыбкой на устах.
12
И сохнущей улыбкой на устах
Подарит ясность некто Провиденье:
Минута, час, столетье - суета.
Мгновение меж ними - вдохновенье.
С отчаяньем прозревшего крота
Грызу листы и корни, рифмы, звенья...
Да будь ты трижды проклято, прозренье,
За кровь у пузырящегося рта!
Кому из гер, афин и афродит
Поэзии моей - мой дар повинен?
О, яблоко, гнилое в сердцевине!
Останусь в ожиданьи новых ид -
И пусть винят меня чужие жены! -
В объятиях судьбы пенорожденной.
13
В объятиях судьбы пенорожденной
Приходит то, чего и сам не ждал,
Над чем пером своим захохотал
Размашисто, вольно и обреченно.
Эй, где вы, казематы лексикона?
До пыли проржавела ваша сталь.
Синоним для Поэзии - Скандал -
Петля на тощей шее гарпагона.
Извивы сыромятного ремня,
Как корни, прорастают из запястий.
И слезы из-под век. И хрип из пасти.
Стиха не породит щенячье счастье,
На тонких ножках к сердцу семеня.
...усну еще до наступленья дня.
14
Усну еще до наступленья дня
Под аккомпанемент воды из крана,
Легчайшим телом впитывая прану
Из воздуха, из глины, из огня.
Мой человек, мой дух, на этой грани
Ты можешь пить, земли не оскверня,
И щек твоих посмертная стерня
Не станет троном будущим тиранам.
И дай мне Бог не пронестись со стоном
Над гулким шереметьевским бетоном.
Стихи мои - убийцы и врачи -
Не нынче, так потом - в грядущем веке
Молю вас: подымите же мне веки!
Молчите, боги! Колокол, молчи!
15
Молчите, боги! Колокол, молчи!
Растут стихи из пламени и света.
Ночные обступают палачи
И заставляют пить вино сонета.
И капнув плотью восковой свечи
На формулу глотка воды из Леты,
Иду бессмертным путником в ночи
Больной тропой российского поэта.
Измучившись над снежностью листа,
Узнаю, как в окно вплетутся клены
венцами одичалого огня.
И сохнущей улыбкой на устах
В объятиях судьбы пенорожденной
Усну еще до наступленья дня.
26.05.1989-17.02.1990 гг.
ГАЛЕРЕЯ
* * *
Фея, рева, невольница, черная пешка
у седьмого ручья, то есть где-то за шаг
до (хотел срифмовать "как в романе Ожешко",
но не помню, о чем она там). Твой пиджак
не застегнут, как прежде, под самое горло -
так что видно две родинки справа и шрам
в надключичной ложбинке; конечно, продрогла,
но, конечно, уверена. Светскость и шарм
прирожденные - что там!- не прячь, успокойся,
отойди к подоконнику, вытри... Чужим
ожидающим пальцам, просунутым в кольца,
не позволь.
Впрочем, если считать этажи
по бегущим огням механических мидий
лифтов этого дома, то между шестым
и двенадцатым, может быть - раньше (поймите -
несущественно), лязгнут, сдвигаясь, мосты,
а верней - половинки холодного моста
от реальности к сну, безусловно сметя
все легенды о существовании мозга
только в камере черепа.
Фея, дитя,
им, сомнамбулам города, только-то надо,
что немного движения вверх, да считать
этажи; и зрачки, как комки рафинада,растворяются, тают, текут. Нищета
их, увы, очевидней на фоне свободы
их сознания от костяного чехла.
Фея, девочка, брось! чем красивей обводы,
тем кривее по форме поверхность стекла
каждой новой модели.
Отсутствие вкуса -
положительный фактор, защитный инстинкт,
нечто вроде глазка смотрового. Исуса
подловили на том, что, набрав хворостин,
он не выломал крепкой надежной дубины
из железного дерева, мальчик, простак!
В этой пляске пророков играют дебилы
со слюной до земли; хорошо, если - так;
им считать этажи, натянув плащаницы,
не умея - до трех, и неважно, унд готт
с ними. Здесь можно все. В том числе: пожениться,
расплодиться, рассыпаться, разъединиться,
нажимая на кнопку с эпиграфом "ХОД".
Фея, пуст коридор, идеален. Кабина
растопырила створки, призывно свистя;
не стесняйся меня - мне не будет обидно,
я с тобой не знаком, я здесь не был, пустяк.
* * *
Вот октябрь. И светило к надиру
Опустилось. И пробуешь ты
Докричаться до внешнего мира
Через вязкий порог глухоты.
Не откликнешься, Мати Земная,
Не оттаешь - зови не зови.
Твердь и хляби, и небо - не знают
Человечьей тоскливой любви.
Где мы? С кем? Без моста и без брода,
Без пути - никуда - прямиком,
Прижитые распутной природой
То ли с Господом, то ли с быком.
Эфемерны, двумерны, случайны
Наделенные даром игры.
В черном хаосе сна и молчанья
Бесполезны любые дары.
Неподвижна тоска обретений,
Как постель обреченной семьи.
В колоннаде дождей и растений
Потеряются чада твои.
А вослед им, как лик на иконе,
Проступает сквозь слезы и чад
На пятилепестковой ладони
Теплый клевер в четыре луча.
* * *
Кто ты мне, мой я? Не кесарь, не илот.
Что в руке: стилет, соль лет или стило?
Что стелю я скатерть по стерне степи,
Это - к пиру. Степи стерпят. Ты - стерпи.
В пору пира пропестреет стрепет мне
О чужой войне и сгинет в небе, нем.
Это - мимо, не твое и не мое.
Это - мы ли? Воем мы или поем?
Ты иди ко мне! То шаг твой или лязг?
Каждый шаг твой - каждый нож твой - болью глаз.
Проступают, проступают страх, печаль,
Стыд - шагреневая кожа на плечах.
Бой мой колокол - на бубен променять!
Кто ты мне, моя? Не родина, не мать.
Болью, белым балом боли... Дили-бом,
О, глаза колоколами подо лбом!
Пару ножен, мастер, шей для нежных ног.
Или - поножей? А, впрочем - все равно...
ВОЛЬНЫЙ ПЕРЕВОД С ДРЕВНЕГО
Отпусти меня так. Черноперый доставил мне весть,
Что к границам ахейцы ли, половцы - движутся войском.
Отвечай же, моя, как, оставшись, смотреть мне на свет
И живот, отвалясь, набивать перезрелою смоквой?
Отпусти меня так - без гроша, без руля и ветрил
По пустынной реке под холодную арфу Эола,
А в подарок - скажи, пусть фиал смастерит ювелир,
И наполни бальзамом из меда, золы и алоэ.
Отпусти меня так. И не гневайся, жено, не плачь.
Будет новый будить поцелуями эти колени
И поможет, глядишь, позабыть проливную печаль,
Где тебя обнимал, а ладони мои каменели.
Отпусти меня так.
Но когда понесут на щите,
Воззови к небесам - да услышат тебя эвмениды!
Ведь вовеки веков не оставлены слезы вотще.
Ярославны слеза и слеза Андромахи - едины.
ВОЗВРАЩЕНИЕ НА ИТАКУ
Затем, чтобы жить - недостаточно, выжить - как раз:
полчашки горячей похлебки из сладкого перца
и лука, сторожка - приют не приют - но каркас
для куба тепла, где двоим-то не хватит погреться.
Еще существует - чуть вглубь, по дороге в клозет -
недреманный глаз, совладелица жизни, мегера,
от коей за пазухой прячет две тысячи лет
от пота и бронзы ветшающий томик Гомера.
Мушиная слизь на известке, скрипучий топчан,
внушающий мысли о собственном скудном здоровье
все чаще, как принято, и, в основном - по ночам,
пропахшим дубовой корой и навозом коровьим.
Два шага еще - и развяжется твой поясок
пред жилой, звенящей внатяжку на луке из тиса,
где Волга, Миссури и Темза уходят в песок
безмолвной водой полумертвой, притоками Стикса.
Деление клеток - процесс, чей итог - Телемак
и песни слепца, и троянский кошмар, и в остатке -
столетняя грязь под ногтями, дешевый табак
и горсть медяков на обратный билет до Итаки.
* * *
Учитель, Мудрец, темноликий старик,
Знающий мир до былинки убогой,
Зачем ты не видишь, что твой ученик
Вдруг объявляет себя полубогом?
А руки его - пара серых ворон -О, как хитра их нечистая сила!
Вот где-то в Лаконии плачет Хирон
О непредвиденном скотстве Ахилла.
И будь ты хоть трижды поэт и мудрец,
Так уж написан закон Ойкумены:
Эллада ли, Русь ли - великий певец
Если велик, то и слеп непременно.
Сто черных друзей, сто надменных царей
Золото вынут, усадят у трона,
Потребуют - пой! - а в ладони твоей
Струны промокнут слезами Хирона.
И женщина сбросит последний покров,
Танцем поманит. Жаль - не увидишь.
И соль через пальцы впитается в кровь.
Ты не сумеешь и встанешь, и выйдешь.
Хлебнешь у крыльца от граненой воды.
Что тебе, гордому, злато земное?
...и снова за руку берет поводырь -
Зрячий твой, купленный царской мошною.
* * *
Раньше - вода. Когда-то - суша. Теперь - болото
Медленное, сравнимо с поступью леопарда;
Стелется за добычей, скрадывает - охота,
Вязкое наслажденье слабого миокарда.
Память воды связала сети дневных дрожаний,
Влажно целует ноги и говорит: идите ж,
Новые поселенцы, славные горожане
Крепости, нареченной древле - священный Китеж.
Так ли блажен, кто - верит? Так ли смирен, кто - знает?
Тише сандалий поступь, тоньше теченье в венах.
Вот он все меньше, меньше...
И навсегда вмерзает
В горькую каплю солнца даром палеогена.
ОБРАЩЕНИЕ К ГОРАЦИЮ
Если тени твоей нет покоя за черной рекой,
В этом зле, мой двойник, ты не сам ли стихами повинен?
Мой двойник, говорю, сам себя повязавший строкой
С побережьем живых - от начала, потом и поныне.
У черты, в мешанине гудящих корней и трухи,
Где больная строка окрутила меня, обвенчала,
Ты скажи: это я по ночам сочиняю стихи
Или это стихи сочиняют меня от начала?
Не суметь, говорю, оградиться скользящей петлей
От куриных забот, от пустых откровений бумажных,
Валуном обратившись, познать единенье с землей,
А под ней или над - ты поверь мне - не так уж и важно.
Не дождешься знаменья от наших блудливых богов.
Что бормочет сивилла - все смутно и, в общем-то, враки,
А довериться ей - стать посмешищем для дураков,
От портовых блудниц и рабов до последней собаки.
Как от ложа разврата, от юбок визгливых истиц
Пахнет салом прогорклым.
Ты гаснешь, как голос в тумане.
И глазами авгура следишь за движением птиц,
И обманешь меня, точно римскую девку, обманешь.
Не прошу, говорю, ни вина и ни даже войны,
Ни совета. От них, мой двойник, ни богатства, ни толку.
Лучше молча чернеть и фарватером длинной луны
Гресть по воле своей к обожженным брегам анатольским.
* * *
Вех (другое название - цикута)-
многолетнее растение семейства
зонтичных. В СССР распространен
вех ядовитый.
(Из БСЭ)
Жужжит веретено,
но Мойры ли вина,
что - чаша, где полно
тягучего вина.
Цветы и бересклет,
деревья, корни - сад.
Диагональный свет.
В саду сидит Сократ.
Сократу тридцать лет.
О, гололобый бог
с башкою, словно бак,
мудрец, но рваный бок
юродивых собак,
коль жизнь твоя мудра
и даже смерть - Добро,
умри, Сократ, пора!
Раздай же всем щедро
от твоего добра.
Как пыжится клеврет
переиначить - ад! -
твой повивальный след
на криминальный лад.
Людского естества
печальное родство.
Вино. В вине - трава.
Отравлены травой
Афины и Москва.
Две эры на висках,
две впадины морских
к той мысли, что в мозгах
диалектических.
Сменился только год
и вех еще растет.
Не ней вина, Сократ!
Ведь если ты - в расход,
то, значит, мы - в распад.
ДЖОН ДОНН. ПОСЛАНИЕ
Рассвет - как сплин, и Лондон - сер.
Good morning, мой прекрасный сэр!
Как ваша вынесла мораль
Сатир моих слова,
Что ходят в списках, и вчера
Попавшиеся вам?
Елизаветинских кровей
Не уберечься, хоть убей.
В моих кощунственных стихах
Их слышен анти-звон.
Но и Шекспир - увы и ах! -
Был в чем-то эпигон.
Творить, как он? Не тот резон.
Макиавелли и Назон,
Песочное вранье часов,
Поэзия, успех,
Любовь и скотство - поза все.
Не поза только смех.
Когда преклонных лет дурак
Поэту скажет: делай так!,
Когда железный век богат,
Быть может - ржавым лбом,
Когда в душе царит разлад
Меж Богом и рабом,
Когда судья - палач и враль,
Кому тогда нужна мораль?
Мораль продажна. Ей подстать
Лишь патентованная тварь,
Которой лезет под корсет
За плату всякий хам.
Не правда ль, вылитый портрет
Любой из светских дам?
Мораль - что церковь. Да простит
Меня отец-иезуит.
И вряд ли сыщется Парис
В преддверьи новых ид,
Коль не спаpтанка бyдет в пpиз,
А кляп для аонид.
Но, впрочем - чушь. Мои стихи
Пойдут в уплату за гpехи.
И вам до них - что мне до вас,
Что евнуху - до жен.
Тем паче, что и мой Пегас
Горгоной порожден.
А там и мне наступит миг
Засунуть пенни под язык.
И с грустью спросит кто-нибудь,
Крутя висячий ус:
"Донн, что ты делаешь в гробу?"
Что делаю?
Смеюсь...
* * *
От сладчайшего стона зачатья до крика рожденья и далее - к смерти,
В промежуток, отпущенный кем-то на смерть и на все, что свершится за нею,
Непременно рожденье иное, что дух очищает, как римские термы.
И греховное тело сливается с ним. Остальное - пустая затея.
Остальное - обжорство и сон, и потуги на самопознанье меж ними.
Протоплазма активной становится только в предчувствии сильного глада.
В шторме жидких телес неповинен Борей, коль его самого подменили
На нежнейшие струи дыханья зефирова от геллеспонтов до ладог.
Эти катарсис, каpма, иное - один на один, без любви, без движенья
Невозможны. Безмолвствуют все, даже скорбные те на рублевском портрете.
Но катализ распада (предчувствия смерти) и синтеза (перерожденья)
Совершится по древним законам в том случае, если присутствует Третий.
Кто тебе тот убогий чужой человек, пристрастившийся к пьяному зелью
И остывший в подлеске, тебя наделяя осколками хрупкого хлеба?
...только сосны тусклеют металлом копейного войска, ушедшего в землю,
Гребнем выгнутым тщатся по прядям разъять темнорунное тяжкое небо.
* * *
Вор Олимпийского иконостаса,
Почувствуй, я! Вот кара за грехи:
Писать Евангелие от Мидаса.
Не злато только - мед - мои стихи.
Венозный мед - по запаху нездешних
Растений, бог пчелиных злых телец -
Ах! - гречневый, ах! - греческий, ах! - грешный
Аз - зверь - который? лев или телец?
Телец, что уготован на закланье,
За око око взял бы - зуб неймет.
И все тяжеле камень наказанья -
Я говорю беду - сочится мед.
Дуга меня над сахарною слизью.
У врана на крылах с отливом в медь -
Дуга огня, граница между жизнью
И чем-то тем, что мы назвали: смерть.
Но то и то - один горелый сахар.
...над одуванчиками пепелищ
Ни слова, ни движения, ни страха.
Звезда свершится в черном. Только лишь.
ОСЕНЬ
Дерев моих лист опал.
Безумно безглупство Муз.
У перекрещенья стен
стою, упирая лоб.
Оплачу, кого воспел,
и на спину груз возьму -
свой камень. Но больше - нет,
коль "больше" восходит к "боль".
И в землю - кого винить?-
до голени, до бедра -
врастаю, не чуя ног.
А там - о, горе мне! - взрёв:
умри, мой! А мне ведь ни
кола нет, ни топора.
Таращит зеленый огнь
толпа, некормленный зверь.
В изломах - о, глаз! о, лап! -
не ведаю - близко - лиц.
Все ветреней, не верней.
Закрою ключом пальто.
И лист мой - камень - опал.
В оправе златых колец
на пальцах у фонарей -
ну, как тебе там?
Тепло...
* * *
Я превращаюсь в прохладную воду,
расплескиваюсь на брызги грустные
под руками-пружинами Брубека.
Проливаюсь в природу:
от Аида до небосвода
только джаз, тема и тело
в водопаде черных и белых.
* * *
Что там, мой ангел райский, раешный
всадник на лысой метле?
В линиях воздуха - зла и взъерошена
птичья застряла метель.
Вдоль февраля им мыкаться, маяться
до нарождения лун.
Матрицы неба - ямищи? ямицы?
греет пернатый Перун.
...и пропадая стаями в марте,
как умноженье в нуле,
птицы хохочут твердыми ртами
черной и дикой луне.
* * *
Ты пой, душа моя, искусница, забава!
Не надо, не тоскуй, молю тебя, избави
От копоти лучин твоих, от черных изб,
От плоскогрудых жен с глазами Хубилая.
Ты мне - до смерти, как коровий злой зализ,
Отечество мое, душа моя больная.
Так пой же, все равно о чем, веселье пой!
И славу и хулу приму от уст прекрасных.
Я вечный твой Дурак. Я вечный витязь твой.
Легенда, песня, быль - твоя.
И нам с тобой
От камня - три пути. Три темных. Три неясных.
СТАНСЫ
В закопченном предместье
В деревянной тоске
Существуют предметы,
Отражаясь в реке.
Над обрывом дымится
Равномерный закат,
И тяжелые птицы
На деревьях сидят.
Ты, пожалуй, припомнишь
Этот странный приют,
Где кромешную полночь
В полдень ходики бьют.
Удовольствуйся этим.
И твоя ли вина,
Что полжизни предметам
Ты давал имена?
Эпигон торопливый,
Стихотворец и мот,
Даже ведомство Клио
Обративший в bon mot,
Уходи и не сетуй
На хромые шаги.
На три стороны света
По воде огоньки.
А с последней - приметен
Оседающий дым.
Умирает предместье
Каждым шагом твоим.
Там, под коркою дыма,
По прошествии лет
Не на каждое имя
Существует предмет.
Не ищи оправданья,
Мой, не мертв и не жив,
На пустые названья
Имена заменив.
ВОРОH
Неспроста просто
сказка поется,
катятся кости.
По костям - ворон,
Час ли неровен?
Века ли норов?
Цып-цыпа, птица!
Вот тебе Тацит,
вот тебе Тирпиц,
вот тебе кто-то -
газом ли, током?
Первый ли, сотый?
Ворон мой, воин,
воешь ли воем -
войны лишь, войны.
Камень на камне
от экономик.
Комик и схимник,
что тебе надо?
Худо ли бедно -
воду от Дона,
камень от Трои,
ключик от рая,
крестик героя.
Где твоя слава?
В петлю не свилась?
В клюве не свяла?
Кто твоя тяжесть?
Духа жестокость,
разума жест.
О,
воин мой, каин...
* * *
Беспризорная девочка
В клочьях белых одежд,
Одичавшее деревце
Для глупцов и невежд.
От побегов уродливых
Не дождешься даров.
Беспризорная Родина
Алкашей и воров.
Не ребенок, не женщина
С синяками у рта,
Никуда не дошедшая,
Позабытая там -
В придорожном смятении
У цветущей воды,
Где ни сны, ни растения
Не спасут от беды.
Что там наши старания -
Опоздав, обогреть?
Чтобы ведать заранее,
Надо только хотеть.
А сычам-полуночникам
Замаячат в стерне
Бугорки позвоночника
На дрожащей спине.
Смех ли, плач ли? Повинному
Не свершить этот путь.
Повернувшимся спинами
Можно только уснуть
И в тяжелом беспамятстве
Закусить образок,
Обожженными пальцами
Прорастая в песок.
* * *
Сметлив рассудок моего Орфея:
Как некое излишество, изъян,
Из лиры мигом музыку изъял,
А лиру нацепил коню на шею.
НОСТАЛЬГИЯ
Что видишь, сын пчелы на сладком блюдце,
Оставив время слипшихся надежд,
Куда порой и хочется вернуться,
Но - Боги! - разве только - по нужде...
ДВОРЕЦ УБИТЫХ
Бутыль бесконечна. И в этом храме
все персонажи легенд о Хаме,
не проявляя забот о драхме
последней, последнюю жидкость глушат
в течение года, века, эры
новой и старой (но тоже не первой);
и ночь над ними присела в страхе,
как пестрая клуша. . .
Ее разномастные яйца газа
подобны сапфирам, а больше - стразам,
поскольку слегка тренированным глазом
фальшь различима на раз; впрочем,
еще сильней различима на запах:
достаточно встать лицом на Запад -
память подкинет оттенки грязи
и порчи;
также: на Юг, Восток и Север.
Любая точка на этой сфере
вполне равноправна в тоске и вере,
и грязи.
Безумный отец Адама,
заметь, История для потомков
хранит, в основном, имена подонков,
коим бы должно куриться сере,
а не фимиаму.
Попытка планировать в этой карме
обречена - нет пути во мраке
созданию (даже престижной марки,
даже с компьютером и крылами
на теле), цепной марионетке
опасной и злой, и так нередко
вылетающей пеной тугой за рамки,
нарушив регламент;
разрушив регламент жизни в корне,
взойдя изотопом смерти в кроне,
оставшись гнильем и хламом в норке.
Причастия есть и есть глаголы,
нет существительных и оценок,
нет неолита и миоцена,
названий нет.
Остальное в норме
Валгаллы.
СТАРЫЙ ПОДЪЕЗД
Ты уходил. Теперь пора платить.
Верни свой взгляд продавленным ступеням.
Вот твой порог, который преступить
В тот миг не показалось преступленьем.
Но Бог с тобой... И так недолог век,
Что в нем одна жестокость бесконечна.
Бог может все. Но только человек,
И только - может быть бесчеловечным.
...и по щекам ударит, закричит
квадратный свет на кафеле прохладном,
ознобный запах кошек и мочи
в покрытом мягкой копотью парадном...
Не прогадай же, равный из людей,
Когда судьба положит в изголовье
Порог подъезда Родины твоей -
Бесценный дар. Прими его с любовью.
Прощай, мой сын, усталый мой сверчок,
Прощай. А там, когда погаснет спичка,
Приляжет небо на твое плечо
Той женщиной в случайной электричке.
НАЧАЛО
I
Из пустыни - безмолвно; впрочем, не всё - пустыня,
где безводье, жара и от солнца бело, простынно
и пространно. Возможно, что здесь не что иное,
как постель (в просторечии - ложе). Моей спиною
управляет желание выжить или даже
просто стадное чувство. Длительный жест-адажио
повисает в слоях атмосферы пятью лучами,
не найдя завершенья, как стрелы из колчана
под музейным стеклом, под тонким налетом пыли,
любопытства и страха, кажется; их лепили
из податливой бронзы жаркой - для дела, слышишь?
для меня, если б я не родился позже, слишком
поздно, чтобы отдать им, выручить, поделиться -
жизнью? смертью? - неважно. Стремящемуся продлиться
важно вылить густые с терпким запахом дрожжи
в ждущее тесто; кстати, здесь доступность дороже
первозданности, коей требуются лукавство
и подход (вот случай, где время - не есть лекарство).
II
Здесь, в степи - все понятней, так как до горизонта
нет ни черта: ни вешки, ни запаха креозота -
непременного стража рациональной гнили
человечьих деяний; пусто. Веками никли,
падали под копыта, тлели в следах сайгачьих
горький емшан, люди, звезды. Вожак-рогач им
только мордой качает сверху вниз и уводит
стадо к пропасти, чтобы лучших достичь угодий
без особых стараний,
мне предоставить право
длиться, жаждать жизни, перерабатывать прану
в отложения жира на животе и бедрах,
немо ждать, затаившись тенью в глазах недобрых...
III
Я решился начать - в расчете на благосклонность;
лишь пустыня прощает жесту незавершенность.
* * *
Две природы мои, две крови, два сока вязких
от случайных корней, неслиянные два потока:
след зари на крестовой луковице - кровь славянская
и багульниковая, острая, нежная кровь Востока.
Так и вижу вас, две чужие в единых жилах,
во грехе от которых которым не будет спасенья.
Так земля, проросшая телом моим, решила,
что она с ее полушариями - двудольное семя.
Лен мой, тело мое, полотно на станке покорном;
кровеносные линии кисть гениальная будит
и в сплетении их проступает лицо Джоконды,
наделенное всепрощающей улыбкой Будды.
* * *
Познавшему меня я говорю: молчи.
Любившему меня - дай Бог на этом свете.
Сумевшему найти холодный ключ от смерти
Дарует жизнь сама горячие ключи.
Осуществленье тел в понятии "душа".
Овеществленье душ в движении смиренном,
Паломничество их к сознанию Вселенной...
Н я на том пути - всего лишь - первый шаг.
|
