* * *
Три истины: огонь, вода и глина.
Гончарный круг. Весь август у порога
темнела перезрелая малина
и тоже принимала форму Бога.
Я слышал музыку. В привычном гаме
и топоте на школьных переменах
звучали голоса за облаками
каких-то духовых, каких-то медных.
Не зная обо мне ни сном, ни духом,
вода в природе двигалась кругами
весь век, пока я становился слухом
и круг вокруг оси вращал ногами.
Я слушал так, что только и осталось
стать нему и не тяготиться этим,
и сознавая собственную малость,
влюбляться в женщин, улыбаться детям,
наследуя небесному гобою,
в круговорот идти водою пленной
и, возвращаясь, заполнять собою
случайные неровности Вселенной.
АЛЕКСАНДРИЙСКИЕ ТЕНИ
1. Случайный ангел мой, бродячий колокольчик,
еще не строен звон, еще не ровен час,
когда ночной туман сползет с болотных кочек
и темный луч с небес пересчитает нас.
И открывая мир в немыслимом узоре,
станцуй, печаль моя, на острие иглы;
и ветер, ошалев, шагнет обратно - в море,
и чаячье гнездо сорвется со скалы.
Вода замкнет кольцо ночного наважденья
и узкая ступня качнет непрочный мост.
В тринадцатую ночь от своего рожденья
луна идет в зенит и иссушает мозг.
Ей безразлично всЈ - сидеть, обняв колени,
бежать по кромке скал, искать тепла у стен...
И до того остры, резки ночные тени,
что Бог тебя храни порезаться о тень.
И до поры, пока я не приду на ложе,
и не замкнет мне рот железная печать,
я не смогу тебе ни слова лжи, но всЈ же -
учусь молчать.
2. Крым. Перезрелая айва
луной на узловатой ветке,
густое пиво и креветки,
и дождь, начавшийся едва -
по теплым листьям, по столу
в пустой решетчатой беседке -
за каплей капля - по банкетке,
с весны ютящейся в углу,
по георгинам;
и горим,
и погружаемся руками
в тот, расходящийся кругами,
горячий, сокровенный Крым.
Азов тревожен. Облака -
твой храм из пурпура и злата;
и над полоскою заката
легко летящая рука
рисует жест, рождает сон,
вселенной звука правит Верди,
и в небе - вечен, невесом -
дождю и солнцу в унисон
твой профиль на кипящей тверди.
3. Сестра моя, для каждого из нас
уже случилось нечто, безвозвратно,
и медленные пчелы аккуратно
последний собирают мЈд.
Парнас
оскудевает жизнью, музы немы.
В беседах вымирающей богемы
такая лень, так монолитен зной
с утра до крика полуночной птицы,
что, как улитке, хочется укрыться
в непрочное жилище за спиной.
Покойно привалившись к валуну
я жду веками, превращаясь в глыбу.
Ты мне покажешь красную луну
чуть выше мира. Я скажу: спасибо.
И жуткий дар пытаясь отворить
ладонями и сердцем, в укоризне
опять приду к тому, что в этой жизни
всЈ мерится способностью дарить
и принимать дары.
Сестра, незримо
войди в меня, останься, оживи
в моих стихах на побережье Крыма.
Луна светла. Ни слова о любви.
4. Море вспыхнет штормами и волны, кренясь,
как триремы, по скалам обломки трирем
разбросают, останки воителей, грязь
и ракушки.
Светает. Малиновый крем
пропитает остывший слоеный пирог
кочевого раскосого Крыма.
Войду
в мельтешение, в лЈд, в проливную слюду
и исчезну в степи за скрещеньем дорог.
Станет ветер, пройдется по струнам гитар
вопрошающе; вспомню: я сам захотел
ощутить как религию солнечный дар -
обнаженное чудо светящихся тел
этих женщин крылатых в крылатых волнах,
этих юных, похожих, идущих ко мне -
это плавают чайки на белых челнах
и зеленые камни стареют на дне.
Море вспыхнет стихами. В смятении волн
я пойму о природе такое, что звук
понесет мое тело, как чаячий челн
из непрочного круга танцующих рук.
И рождается ночь, и трепещет струна
оглушительным счастьем, живущим во мне,
так языческий ужас восходит со дна,
забывая меня в глубине.
5. Так что тебе, чужой и мертвый
давно уже, давно еще
пришедший в камень полустертый,
укрытый сумрачным плащом
голодных мыслей и желаний,
проклятый бог ритмичных фраз
ты ищешь смысл своих посланий
белками обморочных глаз,
бежишь, как падаешь, незрело
на сцене тянешь чью-то роль
и, темнотой наполнив тело,
поЈшь, укачивая боль;
и приклонившись к изголовью
в витийстве, в черном шутовстве
ты это назовешь любовью
и сам раскаешься в родстве
с людьми, с живыми, с жизнью.
Полно,
прощай, прощайся, уходи
отсюда - к черту, в воздух, в волны,
в пространство, спящее в груди,
заросшее корявым лесом,
грибами, птицами, зверьем,
тоской и звездами, где места
не хватит, чтобы быть вдвоем.
6. В сорочьих игрищах, в сороковой
от вечности, от хора, от разлуки,
над водами потопа вскинув руки
звездой взойдет усталый вестовой;
он принесет смятение греха,
спокойствие беды в мою пустыню,
лицо светлейшей греческой богини
в строфе александрийского стиха.
Я буду ждать, как первый, как живой,
как тень меня за темными глазами
твоими.
Я взойду над полюсами
и музыка начнется над тобой.
7. В этой музыке смерть музыканта - блаженство и снег.
Он творит свои цепи в пространстве и тяжкие звенья
замыкает, себя замыкая во сне, и во сне
всЈ равно замерзает от каждого прикосновенья.
Он творит эту музыку, руки и губы еЈ,
и не зная границ, точно Бог, создает себе Бога
так безудержно, так безнадежно, так тело своЈ
он бросает с небес на дорогу и видит: дорога
всЈ уводит, всЈ дальше в чужое, в чумное, домой,
мимо глинистых круч побережья, чьи тусклые лики
изуродовал шторм предрассветный, и пахнет зимой
от горячечных стеблей ползущей к нему повилики.
Он, как мальчик дворовый, терзает проколотый мяч
запыленного солнца и хлещет по окнам лучами,
и хватает мерцающий альт, и выводит: не плачь,
и смеется, колдуя, и всЈ-таки плачет ночами.
Он берет этот воск, этот вереск, и каменный рот
исковеркав гримасой, поЈт еЈ темную скуку;
он творит эту гибель, он знает, что завтра умрет,
отдавая остатки огня непокорному звуку.
8. Война не будет слишком длинной.
Войска уходят на постой.
Июль. Колодцы пахнут тиной
и темнотой.
Звенящим бегом иноходца
начнется дождь - молись ему!
Ночной огонь к лицу качнется,
швыряя лепестки во тьму
лукавых глаз, бездонных вишен
хранительницы древних тайн,
и темный голос мой не слышен
за криком стай.
Лети, мой легкий, мой далекий,
мой мотылек огня и льда,
лети, пока восход пологий
тебя не скроет навсегда,
с тобой не скроется отсюда,
как бог в обличии быка.
Я стану болен. Но простуда
моя прозрачна и легка,
неизлечима; я забуду
о том, что - раньше.
Обернись,
смотри: ручей разбил запруду
и мчится вниз,
и притяжение земное
возьмет его, не даст пропасть;
ты видишь: мною надо мною
тебе дана такая власть,
такими горькими огнями
я зацвету в твоей руке,
что нет нужды в игре с тенями
на белом колдовском песке.
Войне конец. В плывущем створе
ворот горят остатки дня.
Ты нарисуешь круг, но море
из круга заберет меня.
9. Два дня до исхода. Повозки толпятся в тени
груженые скарбом и скорбью. Смыкается круг.
Приди на рассвете и снова меня обмани
молчанием, взглядом, сухим откровением рук.
Ты видишь: качаются люди, кончается нить,
герой и чудовище молча стоят на краю.
Я скоро уйду, и позволь мне оттуда хранить
твой мир, и тебя в этом мире, и душу твою.
Любимая, где-то на Севере, в гуще дождя
ты время измеришь собою, и сквозь пустоту
от детской жестокости к мудрости переходя,
ты вспомнишь меня. Я услышу и свет обрету.
Я снова вернусь к этой жизни словами, тобой,
смешением запахов моря и леса.
Всего
два дня до исхода. И ангел горячей трубой
выводит на облаке имя Творца своего.
10. ...и осторожно, ощупью - ответ
под утро, перечитывая Джойса.
Ах, девочка, не трогай этот свет
холодными руками - обожжешься!
Улиссу что - две пригоршни монет,
больные звезды дублинских окраин
да темный эль, да черный силуэт
в чаду и грае над кабацким раем.
И тянет за рукав приблудный друг,
случившийся из глубины трактира,
с лицом, похожим на неровный круг
овечьего спрессованного сыра.
Он смотрит мне в глаза, он пьет вино,
он требует подробного рассказа,
он засыпает - жалко и смешно -
как пьяный грек, на середине фразы.
Но он еще напишет, он еще
погибнет, как положено поэту.
Ах, девочка, не я тобой прощен,
а я прощу тебя и кану в Лету.
Мой шаг размерен, мой ритмичен взмах
расслабленной руки, моя чужая,
так лестница взбирается впотьмах,
за шагом шаг себя опережая,
так медленно: за каждым шагом год,
за каждым годом - век, за каждым веком -
слепое яблоко, пустой прозрачный лЈд,
возможный только дублинцам да грекам.
Теперь - прощай. Ах, девочка, строка
что молодость - мудрЈно, да не мудро.
Еще живи, еще ищи, пока
еще не время засыпать под утро...
* * *
1.
Так задумал садовник. И яблоко в руки легло,
сумасшедшее теплое яблоко, девочка, нимфа,
проливная бессмертная плоть, совершенная рифма,
совершенная где-то неведомо кем.
Замело,
занесло меня палыми листьями желтыми, пылью
на щербатой брусчатке в размеренной мертвой Москве;
и слепой пейзажист, панораму теряя в мазке
полубережном-полунебрежном, мыча от бессилья,
прорисует мне крылья и выплеснет черным на холст,
и умрет на подрамнике, в небо уткнувшись белками,
и закатятся за горизонт удивленные камни
и уже не вернутся. Уже не вернутся.
И хоть
убегай от тебя по трамвайным путям, рассекая
замороченный день вороненым вороньим клинком,
замороженной тенью, но, ведомой силой влеком,
я четвертую вечность в тебя прохожу, проникаю,
прорастаю упругими струями в ритме плюща
по опасным камням обожженным и сладким, и тлею
инфернальным пятном в обнаженном пространстве Бердслея,
неоконченной линией в складках чужого плаща.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Пой мне, девочка, пой, как тупому усталому Перу
Сольвейг пела и плакала темной горючей смолой,
янтарем ароматным; и хрупкой сосновой иглой
в янтаре застывала, и плакала, полною мерой
отмеряя отчаянье мира.
Блуждающий бритт
усмехнется: "Oh, Russian! О чем эта странная пара?
Желто-синий автобус?.. It's blather."
Но вскрикнет кифара
и осыплется пресное злато в садах Гесперид.
2.
Заходи, сирота, в это темное логово, пей
отбродившее кислое пиво из глиняной кружки,
обнимай меня крепче, ликуй, торжествуй, цепеней
от любви, забывая о роли случайной подружки,
забывая себя в пропотевшем постельном бреду,
в шевелении тел в напряженном простынном пространстве,
переполненном хриплым дыханием; думай: приду
и возьму тебя снова. Придешь и возьмешь.
В постоянстве
продувного веселья и грязи, и слез, погоди,
различишь ли шестнадцать молчаний обидных неявных
меж семнадцатью вдохами, там, в пустоте, позади
пустоты, пустоты, что опять не велит нам на равных
разыграть эту партию, выйти в финале на "бис"
и минуту назад умереть, и еще на минуту
возвратиться назад, чтобы вновь умереть и убийц
так и не разглядеть, не узнать; и по волчьему люто
перегрызть себе руку в запястье и видеть, что кисть
все пытается жить в безнадежном капкане, отдельно
от холодного мозга, который настолько нечист
и настолько стерилен, что влажная вата видений
для него предпочтительней прочего.
Знаешь, сентябрь
скоро вызреет осенью мертворожденной, нелепо,
словно меченый солнцем слепой восходящий Центавр
с недоуздком во рту посреди авестийского неба.
А с утра - уходи, не оглядывайся, боже мой,
на меня, на не спящего, на не поднявшего веки,
уходи - то ли белой вдовой, то ли черной женой,
той пресветлой, которую создали нежные греки.
* * *
Голубка, прощай. Поцелуй на прощанье
горчит миндалем. Протяни мне ладони
звенящими чашами жаркой латуни,
литаврами смеха даруй мне прощенье!
Голубка, прощай. Обедневшим вассалом
познаю опалы больную свободу
и где-то за третьим вокзалом забуду
твое настоящее. Помни веселым.
Голубка, прощай. Поминай меня лихом.
Я лгал тебе так, что, пожалуй, и не был
с тобой никогда. Холод падает на пол,
на листья, на поле, политое лаком.
Голубка, прощай. Февралем рукописным,
слепым, рукопашным закончится эта
двоим непонятная странная смута.
Ты станешь распутной. Я стану опасным.
Голубка, прощай. На изломе минуты
застывший троллейбус - архангел вечерний,
и ночь твоя через лиловое с черным -
две медных монеты.
* * *
Так холодно, так снег рассыплется в горсти
Последним угольком истлевшего порога.
Сожги мой дом, чужой. Не больно даже Богу
Порога перейти.
Не хватит сил на смерть, мой Бог, не хватит сил
На прочее. Я стар, меня разъела проседь.
Сожги мое лицо - так милостыню просят.
Я этого просил.
Мишень качнется. Честь переродится в часть.
Твой птичий звук похож на прерванный молебен.
Ты так жесток, мой Бог, ты так великолепен,
Что хочется кричать.
Мохнатый ткач распял пространство на окне
Вдоль снега. Жди меня, мой Бог, как ждут наследства.
Сожги меня, чужой. Позволь мне отогреться
На собственном огне.
* * *
Это будет июль, потому что в июле
слишком жарко и слишком стучат топорами.
И седой крючкотвор, развалившись на стуле,
покарает меня проходными дворами.
Сто царей мне отпишут дворцы и короны,
сто девиц за бессмертье заплатят любовью,
я возьму и забуду. Но корни и кроны
мне припомнят потом синяками и кровью.
Ты сама нагадала такую погоду
тетивой, напряженной в немыслимой муке;
отпусти же мне стрелы, и книгу исхода
прочитай, как евангелие от разлуки.
И когда ты поверишь, что ждать - невозможно,
мне, который вернется, отдай эту веру,
расскажи обо мне, расскажи безнадежно,
как кукушка, кукующая Агасферу.
* * *
Такое уж стечение дождей,
Что даже воздух пенится у шпилей,
В неровное дыхание людей
Впиваются гудки автомобилей,
К моей столице движутся стада
Бездомных, обескровленных и сирых.
Четвертый месяц рушится вода
И птицы обживаются в квартирах.
По письменам, горящим на стене,
Читай меня, оставь свою тревогу;
Мой бог, когда ты вспомнишь обо мне,
Ты опоздаешь, как и должно богу.
И лепестками горького огня
Прижав к щекам нелепую обиду,
Галчонку, потерявшему меня,
Поглажу злые перышки и выйду.
А там - вези меня, как повезет,
Как вывезет кривая, кольцевая...
Нас - два, и мой второй тебя спасет,
От непогоды телом укрывая.
Холодный дождь в кипящее стекло,
Мой перелетный бог с крылатой тенью,
Вполголоса храню твое тепло
Ладонями, слепыми от рожденья.
* * *
Когда-то здесь был мрамор, но - когда-то;
прошло столетий тридцать, если помнишь.
Коринф, укрытый теплой темной пылью,
под птичьи песни дремлет: так влюбленных
в степи ночное укрывает небо.
Для нас, бессмертных, смертны даже камни.
И только капли в листьях винограда
да эхо в розовеющих колоннах,
да бабочки порхающие - помнят,
как мы рождались и смотрели в небо.
Твой запах сна - так пахнут мед и слезы;
пространство стало пухом тополиным.
Две радуги поднимутся над миром,
когда я подарю тебе ладони
и уведу на мраморное небо.
РОМАНС
Так и будет. Вымокнет сирень,
смолкнут скрипки, выгорят обои,
и поманит пением сирен
этот мир, покончивший с тобою.
И не хватит воска. А дожди
не способны вылечить от жажды.
Я когда-то вспомню - подожди -
это тело, данное однажды.
Заструится сладкое вино,
наполняя жертвенную чашу,
дух поймет, что так заведено,
и ягненок удалится в чащу.
Тело оправдается строкой;
угадать в любимой Саломею
и познать от рук ее покой
только этим телом и сумею.
Не затем ли в небо нас вели
медленные скрипки на концерте,
чтобы притяжение земли
нам понять, как притяженье смерти,
мне понять, от смерти уходя,
что любовь страшнее и священней.
И последним выдохом дождя
оборвать цепочку воплощений.
* * *
Варшава, спи. Укройся ноябрем
перед камином мокрого неона,
с дождем глотая свой вечерний бром,
как седенькая пани. Так ворона,
уснувшая под сенью буквы "эн"
рекламы фирмы "CANON", укрывает
ворчливый клюв за перьями и знает,
что жить еще и жить у этих стен,
у этих древних, над вокзальным гамом
витая отражением листа,
кружащего по площади.
И дама
в колодце католического храма
тоску окликнет именем Христа
и руки сложит так: ладонь к ладони.
Ты - птица или женщина? Молчи.
Ты слышишь - в переходах скрипачи
проснулись и заплакали спросонья.
Пшепрашем, пани. Там звезда горит -
к востоку ближе. Снятся небылицы.
Качаются в два ряда фонари
вдоль улицы в глазах у серой птицы.
И первые цветочницы - следы
по снегу, точно вечные занозы -
на бледный мрамор красные цветы
выносят, как покойника выносят.
А вечером - печальным печенегом,
с горячим пивом в маленькой пивной -
припомню где-то читанное мной:
"Варшава плачет розами и снегом...".
* * *
Январь опустел, опустил рукава,
Ладони упрятал в тепло,
И то, что не выпало на Покрова,
Крещенье с лихвой намело.
Завозятся птицы под крышей. Метель
Прорвется в оконный проем.
Так холодно в доме, что даже постель
Уже не согреем вдвоем.
Мой ангел, не слушай своих голубей,
Все - сплетни. Приляг на бочок.
Щелчок затворившейся двери слабей,
Чем устричных створок щелчок.
* * *
Покуда вижу сны в твоих глазах,
жена моя, заложница, царица,
не потеряется в поющих голосах
твой тихий голос, время не продлится
за край себя, за выпавший в песок
прозрачный дождь, за смерть мою;
ты помнишь -
как ягоду в прохладный туесок,
ты медленно роняла полночь, полночь
с ладони - ежевичное тепло
катилось по березовой изнанке,
ты помнишь - дальше - таяло стекло,
костры пылали, пели полонянки
свою тягучую, свою беду
за сизым Доном где-то, в мертвом поле,
куда и я однажды добреду,
но это - позже.
А пока - сокольи
летают стаи, движется война
на север, задыхаются мортиры...
В пространстве однокомнатной квартиры
идут часы. Кончается весна.
* * *
Эпопея окончена. Юг провалился в снега
до курчавой макушки. Он видел: война на подходе,
но молчал или тихо смеялся. Его пустельга
разучилась охотиться, дура.
В дубовом комоде
завелись насекомые с крыльями. Он возражал,
но его не послушались и продолжали плодиться.
Он убил их, и плакал над ними, и мелко дрожал,
и по-вдовьи ощупывал их посиневшие лица;
но к рассвету устал и отвлекся на струйку воды,
прилепившуюся к потолку над колючей постелью,
спал, укрывшись дырявой клеенкой - колени к груди,
что-то снилось, но так и не вспомнил. Взъерошенной тенью
отразился в осколках трельяжа, и видел: война
на подходе, и что-то пытался, но не выходило,
но хотелось, хотя - забывал, и остатки вина
добирал по стаканам взахлеб, обливаясь.
Светило
оседало сугробом в сугробах. Стояла зима,
как будильник с единственной стрелкой, похожей на вертел.
Он увидел: война. И подумал, что сходит с ума.
И поверил.
* * *
Твой Север - плюс четыре от Москвы
и семь от Гринвича - простуда мира.
Здесь женщины прозрачнее листвы,
отравленной дыханием Таймыра,
и солнце процарапано резцом
охотника в окостеневшем свете;
ты здесь оставишь душу, а лицом,
как в землю, рухнешь в серебристый ветер.
Привидится в прохладном серебре
лукавых губ прозрачная полоска.
Ты женщину придумаешь себе
из лепестков и розового воска,
протянешь руки и коснешься рук,
и нет вины твоей, что зло и голо
не только в тундре; а Полярный круг
все туже перехватывает горло.
* * *
Этим летом воздух вязок и густ,
точно кровь. Мое желание уст -
не моих, не принадлежащих мне -
станет камнем в груде мертвых камней,
станет пылью, и запылает пыль
на твоих ладонях. Если забыл,
ты напомнишь, скажешь: добрый мой вор,
не твое. Я знаю. Я выйду вон.
После - холод ляжет перьями сов;
память тела дольше памяти слов.
Год окончен тобой. Не открыть глаз.
Север. Хаос. Кровь летуча, как газ.
* * *
Подумаю в гомоне пира о прочем, что свыше
исчислено, взвешено, подано с перцем. Досада.
Досада, ты скажешь. И снятся тяжелые вишни
невенчанным веткам сожженного осенью сада.
И запах воловьего пота. И реет устало
ременная плеть. Я за посвистом этим немею.
Смеется погонщик. И что-то со временем стало
такое, что я не умею о нем, не умею.
Мой сад раскорчеван какой-то дурной рукопашной
в какой-то войне, на которой и я - офицером.
И снимутся на зиму серые птицы, и пашня
под лемехом вспухнет и выступит солью на сером.
Ты скажешь: и ныне не пресно. Ладони покорно
опустишь к земле и в ответ не дождешься ни слова.
Плетется упряжка. Хрустят пересохшие корни.
Жуки расползаются в поисках нового крова.
* * *
Так и ныне: Восток,
Уцепившись, как дедка за репку,
За тугой поясок,
У дороги ощиплет сурепку
И засыплет глаза
Слепотою своей комариной.
Не вернуться назад,
Не насытиться кровью и глиной.
Не пустыня - мешок
Под завязку набитый жарою
И песком. И песок
Осыпается рыбьей икрою
Мимо высохших рук.
Ты примкнешь к шелестящему хору,
И мохнатый паук
Ускользнет в раскаленную нору.
И последний свисток
Посылая в пылающий воздух,
Уплывай на Восток
И гляди на голодные звезды;
Узнавая в витках
Паутины свои палестины,
Наблюдай, как в часах
Через пальцы стекает пустыня.
ЦВЕТЕНИЕ СМЕРТНЫХ МОИХ...
...и цветок твой распахнется движением смерти слева,
непостижимо; и смятенные черные волны твои в ожидающий
рухнут, в ожидающий черный такой же мир, где платаны с
оборванной кожей корой, побелевшей от гнева от ветра от
восторга, отнимут горячие корни свои у грузных кричащих
камней, и Восток слепой благоуханный, и Восток покинет корни
платанов, ссыпаясь сладкими невыразимыми комьями земли песка
травы в пространство, туда.
И свершится движение слева странно; так, царица моя,
так платаны каштаны смоковницы тянут поющему небу ладони, и
выше они, и пьют заскорузлыми сухими из черного пьют
проливную смолу с серебром, и тоньше дыхание твое, и
безмерней прозрачней глаза твои за невидимым невесомым
кашмирским дымом, и руки твои, и голос молитвы моления
просьбы твоей ко мне обо мне...
Тогда родилась нам степь распаленной пахучей блудницей,
огнем родилась безымянным горьким гордым, и ночь оживала в
дурманящем запахе чабра и серой полыни, и пыли; сгорая. И
лежала нам степь женой покорной, темным телом, соленой
травой, сопками, бегом седых антилоп, о, Тенгри... И крику
твоему, царица, девочка, просторно было в небе просторном, и
дрожали губы твои, так сердце, так тело, так мается земля
кочевая, начинаясь от неба протяжными стадами долгими в
ковылях копейных летучих, до жизни. И капли света иссыхали
на стеблях темнеющих хрупких хрупких, и помнили хранили
глаза лепестки сумасшедшего огня ночного, глаза лепестки
твои...
Земля начиналась кочевыми кострами коротких стоянок, и
скорбные повозки народа моего падают на восток изо дня в
ночь, от ночи в день - на восток.
Беркут роняет перо и вослед ему, и быстрей, телом
сминает белое пространство зноя - вниз. Изумление сухим
глазам его, и пустыня раскрывается желтым и жадным цветком
навстречу телу его, и возвращает ветру пыль. Птичья тоска,
угасая, смотрит вверх и короток шепот рта костяного, и небо
скрывается мутно-прозрачной пленкой; так.
Восток прекратился как реальность, и теперь только
символ там, впереди, на рассвете; много лет.
Память высохла началом своим - время в пустыне живет
расстоянием оставшейся влаги в мохнатых козьих бурдюках. Я
знаю, как смерть начинается в последних теплых каплях воды,
и умирают мужчины, и долго умирают после: слишком любящие
жизнь сильными телами. Таких оставляют солнцу; несколько
дней они бредут за кочевьем, мертвые.
Светлолицый светловолосый народ мой с глазами хрусталя,
кто ты? зачем ты здесь? кому?..
...не знаю.
Было.
Ночной поднебесный костер в кольцах пугливого света,
дым травы, звезды пьянели и замирали, силуэт на огне,
силуэт чьей-то, моей женщины волчицы удивления...
- Ты - кто?.. - губы сохнут, беззвучно.
- Албасты... - не ответила. - ...чужак мой.
- Твой... - так эхо.
Руки овеществили жест в круге дыма, пальцы странно
сплелись, протянулись вдоль воздуха - к сердцу, насквозь;
кровь познала древнюю магию рук ее, ночь навсегда.
- Да, повелительница! - узнал криком. - Темно от слов
твоих, волчица. Возьми меня.
Белым потянулась, позвала:
- Смотри.
:прямые жертвенные паруса плоскодонных тяжелых кораблей
народа твоего, повинные Одину, количеством - восемь. Брегу
невыносимо, песок превращается в камни, камни - в песок.
Платаны невиданные, смоковницы; не шелохнутся. Пуст брег. Ни
птиц...
- Царица...
- Молчи.
:безумный скальд на палубе навзничь, один, волосатым
ртом, дырой отверстой лиловой гимны возносит хрипит, отбивая
мозоли о ритм отбивая о бурые доски мозоли ритма, и океан
проникает в горло его и пьет песню его, и станет шторм.
- Албасты, больно!..
:нечеловеческая геометрия скал, точно тело шторма
певчего, четвертый день, тихо. Тени кораблей твоих,
водоросли на мачтах палубе железе нечастом, тени внутри
воды, ила, количеством - восемь. Ящерица во лбу валуна,
зеленое на жемчужном, плоская, горло перепонка пульсирует,
так рука у запястья; вечность в узком неподвижном взоре ее,
зелень бессмертия безмыслия...
Плоды опадают. Жирные смоквы ароматные лопаются под
ногой, жижей исходят липкой смертной пчелам и стрекозам
сапфировым слюдяным. Кому ступать по роскоши ковру плодам
червивым, кому? Ни пчел... Первые случайные люди твои ушли,
не познав; храни их там, на Востоке, через пустыню, вечно.
- Упади мне в сердце, царица! - выдохнул.
Улыбнулась оскалилась рядом:
- Бери.
Ящерица.
Счастливым поцелуем настиг в пыли траве огне гибкое
твое, царица девочка девственница старуха желтоволосая,
знаю, волчица... Настиг, пылью стал травой огнем на раменах
твоих, персях, животе благоуханном сладком; к небу вознес на
ладонях пылающих влажных умелых, к небу от степного фосфора
мазарного бледного, от ночи покорной, и тесно было крику в
теле и легко от неба... Семя мое чужое прими, волчица, не
любившая; остынет, носи в животе бесплодном мертвом
прекрасном холод мой, чужое мое, навсегда.
- Албасты, с тобой останусь...
- Так ли...
- Пусть умру.
- Умри.
- Да.
Идущему одиночества не путь ли открывается ликом
лукавящим усмехнувшимся слева, не стена ли без окон без тени
без удивления; тайну тайн открою себе тобой, волчица, открою
одинокому лишнему стеблю народа моего идущего, бесконечно, и
поздно это будет настанет отворится, ибо оставлен солнцу в
медленных тяжких колеях следах ранах повозок бычьих, ибо не
моих уже...
Беркут.
- Покажи, старуха.
:плоть иссохшая сильная мертвая плоть моя запрокинутым
взглядом на восток на желтом и сером, пряди волос
безразличны на лице; горло цветок распустившийся черный
желанной. Паук мохнатыми тонкими лапами идет из мрака
земного вверх и спина его ложе восемнадцати серых живых
детенышей тарантулов его; тайна. Мимо следов звериных в
песке, мимо песка...
- Не то, волчица. Душу мою покажи.
- Ойе, воин! Смотри.
:восток оказавшийся морем багульником нежным, зелеными
красными скалами тает у ног восемнадцати смертных последних
народа моего, детей детей моих без имени моего, дошедших
забывших счастливых, спасибо, колдунья... Окуни жажду пальцы
клыки в горло мое; нет страха.
...и цветок распахнется движением смерти слева,
непостижимо; и смятенные черные волны твои в ожидающий
рухнут, в ожидающий черный такой же мир, где платаны с
оборванной кожей корой, где семя мое носишь в себе, волчица,
где солнце пламя текучее вольное выпьет меня добела, где
живы дети тарантулы мои светловолосые светлолицые обо мне...
МИФ О ВАРШАВЕ
...и когда засыпающий сумрачный ветер твой устало
свернулся прохладным лохматым клубком, и нежная пестрая
пыль улеглась по углам, и ушла растворилась истаяла женщина,
сотворенная тобой, оставив непрочный слепок тепла на влажной
подушке, и на губах твоих - запах тления, запах случайного,
не вспомнилось ли тебе, Кай, то варшавское пьяное лето, и
Висла, висящая над утомленной землей в каменных кольцах
древних тяжелых мостов, и красные розы на длинных готических
стеблях, прекрасные, ибо тронутые смертью уже, и Польша,
источающая аромат страсти и меркнущих роз.
...кукла из смуглого фарфора, бесценный божок
королевских коллекций Европы, выхваченный из сонма
бессмертных нежной и жестокой страны восходящего света
очумевшим от удачи везения фарта путешественником, погибшим
после в пьяной поножовщине на ночной стороне белозубого
веселого Пуэрто-Рико, кукла моя со взглядом слепого ребенка,
я вижу: мастер, творивший тебя, ласкает тяжелыми пальцами
упругую глину твою, и черную воду твою, и красный огонь; и
воздух обретает форму совершенства, и обезумевший мастер
падает на колени пред ликом твоим безучастным вечным, и
падает камнем, и красивое небо отражается в темных камнях
пути твоего, Мария.
...и тело мое растворяется в благоухающем пространстве
тьмы, и горизонталь становится смыслом, и вишневые звуки
тихой горячей медленной флейты его проницают обнаженное
пространство мое, и чужое рождается тело мое, повинное
восторгом слепым электрическим горьким, и каплями пены
пылающей с гребней срываются, с гребней валов океана слова
смятения крика моего, тише, ибо не слышууже голоса моего за
флейтой кричащей, бог мой, только тебе властвовать
временем жизни моей, смерти моей, тем, что за смертью и
дальше, в безумии творения будущего великолепного мира,
пусть - миф, стану послушной музыкой ладоней твоих,
содроганием дыхания губ твоих, шепнувших уже: спи, Мария.
...sic transit - и в этом все, что впитали листья,
гниющие в темных подвалах письменного стола, в тайных
кельях монастырей колокольных, в тесных корнях кипарисов
надменных в светящемся небе; в этом - терновое удивление
безысходности и стремительные прозрачные заросли музыки со
всех сторон, так омут чарующий пьет от тебя природу твою,
мозг твой, и красивые белые птицы поющими крыльями легко
обнимают мерцающий воздух островов обручальных коралловых,
невозможных тебе, и улетают, глупые, прочь, оставляя
потомство в каменных гнездах, и ветер становится кровью,
твоей, Кай.
...он, шевельнувшись во сне, подарит назовет ночь
именем твоим, Мария, и проступит белое серым, и молись,
Мария, случайному звуку, только он сумеет взять боль твою
перед тем, как ты убьешь его, женщина.
...открываешь глаза и ловишь себя на бессмысленной
попытке повторить за воробьем его краткое "чик" или "чир",
и уже светло, ибо привык телом к смене дня и ночи, и не
представляешь, как может быть иначе, и потому мир,
сотворенный тобой - лишь копия, сотворенная тобой,
искусственная жемчужина, инородное в тканях вечной
перламутровой устрицы, умирающей сладко на берегу космоса
миллионы лет, и черные горячие испарения, рожденные гибнущим
телом ее, наркотический притягательный запах разложения - и
есть ты, плачь, Кай.
ПЕРЕВОДЫ
СЕТ КОМПТОН-младший (род. в 1960 г.)
Из книги "WILD CHILD" ("Дикое дитя")
ДУЭТ
ДЛЯ ГОЛОСА
И НОЧНОГО ДВИЖЕНИЯ
(механический сюрреализм.
Фломастер. Вода)
I
ночь медленная и напряженная ночь-толпа
одноцветных тяжелых людей
неотвратимо сжимает кольцо вокруг
моего горла
только и остается до конца
выжать педаль акселератора
потому что до конца остается
совсем немного
скорость свистит остерегающе длинно
как казненный когда-то вийон
франсуа - поэт и гангстер
ибо даже поэтам иногда необходима пища
испуганная ночь бросается врассыпную впереди
(она тоже не хочет быть раздавленной)
и смыкается сзади
но поздно уже
и злобно скалит звезды
в спину воспаленным огням
моего автомобиля
врезающимся в бетон полосами следов
шрамами отражений
эта ночь началась задолго до
моего рождения
я никогда не увижу окончания этой ночи
II
но всякий побег
носит в себе семя возвращения -
вольного
или невольного
возвращения к прежним корням из которых
вырос как из детских штанишек
я ползу по корням сумасшедшего города
точно железный жук
по улицам сумасшедшего дерева
и с каждого из тусклых ночных фонарей
свисает по мешку белесого дряблого света -
так выглядит шевелящийся пчелиный рой на ветке
я видел это однажды в детстве
:прозрачные крылышки
заостренные полосатые тельца
гул движение к середине чтобы
раздобыть еще немного тепла
именно тогда я совершил свой первый побег
а потом это превратилось в привычку
вот и сейчас
в самом начале возвращений
я уже жду когда семя набухнет и прорастет
новым побегом
III
звон колокола всегда
мучителен для моего слуха
он напоминает мне о моей маме
рассказывали что в юности
она была похожа на маленький
звонкий смеющийся колокольчик
доверчивый и бесстрашный
а во время беременности
как-то сразу вдруг погрузнела
и осторожно носила колокол тяжелого живота
чтобы не дай Бог не обронить звука
растущего внутри
в день моего рождения
колоколу
вырвали язык
я никогда не бываю на кладбище
где однажды похоронили мою маму
слишком мучителен для моего слуха
звон кладбищенских колоколов
когда их дергают за мертвые языки
живые люди
IV
и уже не приходится говорить о любви или нелюбви
существует только изначальная заданность
и если кто-нибудь станет на время мной
он или она сможет почувствовать как
нечто сидит на моих плечах
и вгрызается в затылок
похихикивая довольно и нервно
я предполагаю что это
ощущение изгнанничества
(или избранничества? - хотя
и то и другое суть одно
и то же)
один мой не очень знакомый психоаналитик
на случайной вечеринке у пэт или кэт
лениво разжевывая погасшую сигару
весьма путано толковал что-то
о моих подсознательных комплексах там присутствовали
:скрытый каннибализм
стремление к власти
и какой-то чокнутый
греческий тип - эдип кажется
но мне от этого не легче
не правда ли?
слова шлепались на пол жирными лепешками
расползались и таяли текли
по ступенькам пузырящейся массой
бесцветной но дурно пахнущей
едкой как ощущение полной безнадежности
которая когда-нибудь все-таки уничтожит
этот мир
говорят он был хорошим психоаналитиком
с обширной клиентурой но я
этого не заметил когда на мое
"скажи сыр"
увидел испуганное изумление в его глазах
он тоже не захотел стать мной чтобы
почувствовать как нечто
сидит на моих плечах
и уже не приходится говорить о любви или нелюбви
V
всегда есть опасность исчерпать
тему
ироническим отношением к ней
точно так же как и опасность исчерпать
жизнь
или запас бензина
в баке автомобиля
или совершенно нечеловеческую
человеческую глупость
я ненавижу свою иронию
которая страстно любит меня
но мы - едины хотя бы и
уровнем взаимного накала чувств
VI
ночь продолжается и уплотняется тьма
здесь ибо там впереди появляется свет
сполохи красного желтого вспышки но не
стоит надеяться на снисхожденье зари
просто смещение красное скорость предел
не обозначен
гудзону под мостом - тоска
там впереди растет из ила и зла
железобетонная роза манхэттэна
я возвращаюсь и баки мои пусты
К О Н Е Ц
РЭГТАЙМ "МЕТАМОРФОЗЫ"
(механический сюрреализм.
Электрический стул. Дождь)
в пульсирующем грехе
мимолетных отношений
есть прелесть осознания
мимолетности греха
прелесть формулы
"встретились-расстались"
:так говорят почти все мои знакомые
но если бы я завел себе
маленького карманного лонгфелло
для того чтобы он заглядывал мне в душу
после каждой такой встречи
он вероятно устал бы повторять
:бизоны прошли
эти наши три дня
и две ночи меж ними
проведенные в холодном номере
второсортного отеля где
в коридорах висит бесконечный
многолетний пьяный гвалт и топот
а многозначительный портье
ехидно упирается тебе в спину
взглядом цвета оружейного ствола
эти три дня
под аккомпанемент мелко семенящего дождя
окончились ночью которая выросла
из легкой тени из полоски темноты
прижатой твоими губами
беседа возникала ниоткуда
тягучая и прерывистая точно
колыбельная гершвина
и мучительные синкопы смысла
искажали контекст когда
акцентированные паузы разрастались
и заполняли пространство
до кричащих звезд
до немого безумия
беспорядочных гласных
и согласных до
и снова пауза - дуэтом
помнишь ты тогда сказала
:для тебя слишком много
значат слова
и я согласился с тобой потому что
для грязных героев этого века
давно существует свое божество -
немедленное активное злое
безмолвное действие в жертву которому
приносятся чувство и слово
боюсь
что это тот самый случай
когда Бог приносится в жертву идолу
с измазанными салом и кровью губами
но только Бог ты слышишь
только Бог
способен наделить тебя бессмертьем
и властью над рождением светил
движением весенних рек ты помнишь
там сказано
:вначале было слово
и слово было - Бог
и если так
то возлюбивший женщину дарует
ей Слово из которого исходит
все остальное в этой жизни
но
не введи меня во искушение мимолетности
ибо еще уайльд прохрипел в тюремной камере
что поэты убивают любимых
это время ушло но я
познавший боль и восторг кратковременности
могу не удержаться и совершу
сладкое предательство
и волей моей
ты обернешься словом
которое - Бог
ИМПРОВИЗАЦИЯ НА ТЕМУ
КРИКА
(механический сюрреализм.
Кровь. Песок)
когда-то давно я говорил
:делай любовь а не войну
теперь-то я понимаю каким
был наивным глупцом
думая что песочные часы -
уменьшенная модель жизни
и ничто не способно остановить
тонкую струйку песка
теперь-то я понимаю что жизнь
это песочные часы
в которых песок заменили кровью
и нет никакой уверенности
в том что она не свернется
прежде чем полностью
вытечет в нижнюю колбу
а воевать оказалось много
удобнее чем любить
особенно в наше время в конце
двадцатого века когда лицо
врага неразличимо а в силуэт
можно посылать пулю за пулей
слишком велико расстояние чтобы
расслышать крик
если бы кто-то придумал способ
любить не видя или хотя бы
не помня лица любимой он
возможно стал бы спасителем мира
но также возможно что этот способ
исстари называется войной
а особенно сейчас в конце двадцатого
когда расстояния слишком велики
чтобы расслышать крик
БЛЮЗ ДЛЯ ГОРОДА И ТРУБЫ
(механический сюрреализм.
Арматура на 12 тактов)
город - это веселое место которое
напоминает мне блюз
черный блюз
повторяющий свои стандартные улицы
повторяющий строки блюз
черный блюз
старый негр с трубой на углу двух улиц -
камень надгробный зимой -
черный блюз
раздувающий щеки пузырями звука
вынимающий душу блюз
черный блюз
изможденные кривые деревья пьющие
насыщенный раствор CO2 -
черный блюз
кашляющий кровью истерзанных бронхов
в платок небоскреба блюз
черный блюз
неподвижные мосты над неподвижной рекою
неподвижные тени птиц -
черный блюз
подпирающий крылья безадресной жалобой
воздевающий руки блюз
черный блюз
мир давно превратился в огромный джем-сейшн
где каждый играет блюз
черный блюз
повторяющий имя жестокого Бога
милосердного Бога блюз
черный
черный
черный
черный блюз
ПОШЛАЯ ОПЕРЕТТА
ДЛЯ ОДНОГО ИСПОЛНИТЕЛЯ
(механический сюрреализм.
Пудра. Стекло)
мелоди линн
звезда постановок бродвейских
смотрит в глаза своему отражению
в собственной гримуборной
по туго натянутому проводу взгляда
сквозь полупроницаемую грань
вытекает сознание
чья переменчивость могла бы сравниться
лишь с непостоянством электрического тока
и она уже не слышит назойливого стука
несгибаемых поклонников
цветущих букетами рядом с закрытой дверью
все чувства -
слух осязание обоняние вкус -
меняют функции и становятся
зрением
слишком острым и слишком безжалостным
видимо из-за своей синтетичности
мелоди линн преуспевающая актриса
заласканная восторженными отзывами
театральных критиков
в один голос воспевающих ее
молодость
красоту
и несомненный талант
мелоди-божественная
мелоди-надменная
мелоди-сама-свежесть
запрокидывает голову потому что если
продолжать смотреть в зеркало то
слезы размоют изображение
а то и разобьют дорогое стекло
устремившись к нему
по напряженным линиям взгляда
а причина-то - сущая мелочь ерунда
:две какие-то неприметные
тоненькие морщинки
которые только из-за
обострившегося зрения
и кажутся ей глубже гранд-каньона
но она падает
падает в эту бездну
и встречный ветер срывает со щек
остатки профессионального грима
и высушивает глаза
глаза той глупенькой провинциалки
мэри браун
(так кажется ее звали?)
которой была когда-то великолепная
мелоди линн
ФРАГМЕНТЫ
(механический сюрреализм.
Холст. Подручные средства)
малолетний нахал
конопатая гроза
расфуфыренных сынков из
богатого квартала
притча во языцех
я видел
как он утешал волну
поранившуюся о волнолом
и шептал ей что-то
дикое дитя
атлантического побережья
* * *
отражение
было точно таким же
как и раньше
в тысячах других зеркал
но вот что странно
:ладонь прижатая
к поверхности стекла
отчетливо ощутила
его кривизну
* * *
этому пейзажу
больше подошло бы название
натюрморт
если бы не ветер который
гонит к югу стайку
высохших листьев
слишком похожих на
осенних журавлей
* * *
город это голгофа
некоторое время спустя
это особенно заметно
под утро
когда с распятий перекрестков
исчезают последние мученики
* * *
я прилег
на пологом холме
и ближе к полудню
увидел себя во сне
стеблем прохладным и влажным
струящегося вверх вьюнка
а когда проснулся
пальцы мои были унизаны
крылатыми перстнями
стрекоз
1994-1996 гг.
|
