* * *
К нам среди дня приходят сумерки -
приходят молча, на мягких лапах.
И все висит в дешевом сумраке
вчерашний запах, еловый запах.
И непонятно настоящее,
а с прошлым проще, его не помнят.
И только радио пропащее
урчит печально в одной из комнат.
* * *
И жизнь бесповоротно началась.
Сны уезжают с Курского вокзала.
Горячий ветер - с родины на север -
ударит по лицу, и я останусь
в твоей Москве с ее колоколами.
И снова будет все, как было встарь.
КОЛЫБЕЛЬНАЯ
Спи-поспи, малыш, а я тебе спою
про любовь про непутевую мою,
про холопа в серебристых соболях,
про заботы о двенадцати рублях
про царей да королей, про белый свет.
Только спи себе, посапывай в ответ.
* * *
Яйцо было раньше курицы.
А снес его - крокодил.
Он был странный: все время хмурился
и за реку гулять ходил.
Все мечтал о великом подвиге -
было жаль дурака до слез.
Он родных называл "уродики",
чепуху какую-то нес,
никому в реке не понятную.
А потом свихнулся совсем:
то рычал на солнце закатное,
то кричал: "Я хвост ей отъем!".
Вы хотите узнать, что вышло-то?
Что ж, резонный вполне вопрос.
Крокодил себе курицу высидел,
а она его клюнула в нос.
* * *
Господи, прости меня.
Все ли перемелется?
Все ли станет пройденным
на таком пути?
Верить очень хочется,
только вот не верится.
Ну никак не верится.
Господи, прости.
* * *
Да не сотвори,- сказал,- прелюбы.
Так сказал Господь.
Ищут замирающие губы
зябнущую плоть.
За стеною шепчутся соседи,-
может, обо мне.
Никуда мы, милый, не уедем.
Разве что во сне.
* * *
Я знаю, все будет иначе.
Засну - и увижу тебя,
под желтую музыку плача
и долгую прозу дождя.
Расплещется облако газа,
холодный пожизненный дом.
Я знаю, все будет не сразу,
но все-таки будет потом.
ДЕРЕВО
Я себя запишу на живом
деревянном изломанном теле,
чтобы долго рубить топором,
чтобы листья к утру поседели.
Чтобы серый размеренный дождь
холодил мне виски и ладони.
Чтобы верить, что ты не придешь.
Чтоб никто этой веры не понял.
* * *
Имя, горькое на вкус,
неподъемная порфира.
Говорил же Иисус:
не твори себе кумира.
Обязательные сны,
заговоры-приговоры.
А весною так тесны
белокаменные норы.
А весною так всегда:
с полукрика, полувдоха
наступают холода,
ледниковая эпоха.
* * *
Недолгий дождь, открытое окно -
обрывки надоевшего мотива.
Сейчас я унесу тебя на дно
в холодном сумасшествии разлива.
Речной водой струятся зеркала
(ты помнишь, кем ты был до этой ночи?),
и все следят за нами из стекла
зеленые отчаянные очи.
Сухая прядь и несколько морщин,
скребут стекло беспомощные пальцы.
Таким он был, пока ты был один,
таким ты станешь, не сумев остаться
на илистой жестокой глубине,
в сухом чаду табачного угара.
И, съежившись в тяжелом полусне,
заплачет у стены твоя гитара.
* * *
И сдохнуть, полюбив царя Давида.
Для этого и стоило родиться.
Для этого, красавица, блудница.
И сдохнуть, ибо он тебя не любит.
И все молиться, чтобы он не плакал,
когда твое лицо размажет камень.
А люди все выдумывают сами:
"И когда увидел ее Давид -
возвеселилось сердце его
и возрадовалась душа его".
* * *
Мы прошли эту странную муку
и едва не дошли до креста.
Если гвоздь не вонзается в руку,
то рука, вероятно, не та.
А потом можно биться о стену,
разрывая пылающий лоб.
Кто простит нам чужую измену?
Лишь такой же, как мы, остолоп.
* * *
Небо тучами исчерчено.
Обрывается полет.
Знал ли ты, какая женщина
на земле тебя не ждет?
Захлебнулся визг пропеллера,
захлестнула пустота.
Не молился ты, как велено,
не сойти тебе с креста.
Так и сгинешь, изувеченный,
не порочен и не свят.
Что-то было не замечено
много лет тому назад.
И на все уже отвечено,
только ночи напролет -
небо тучами исчерчено.
Обрывается полет.
* * *
"Я, наверное, лягу крестом на бумагу
и увижу тебя..."
"Я, наверное, лягу крестом на бумагу..."
На Голгофе твоей, мой усталый малыш,
лишь мешает отвага, холодная влага
все течет с обезумевших за зиму крыш,
и осталось немного: вокзал и дорога,
и вопрос, как монета, поставлен ребром.
Уезжай же скорей, уезжай, ради Бога.
Я за все заплачу, не греми серебром.
* * *
Когда, за третьим воплем петухов,
они уходят, бесполезно воя,-
зализывает раны то, живое,
уже не мной придуманное время.
Судьба моя садится на коня.
Запомни, что ты выбрал не меня,
не мне тебя искать на поле боя.
ОБЛОМКИ
1
Ты помнишь каждое стекло,
семь этажей прозрачных окон.
Ты помнишь пальцами черты
заиндевелого лица.
Ты помнишь боль: твое крыло,
ломаясь, прорывает кокон.
Ты появляешься на свет,
чтоб здесь остаться до конца.
2
Я спеша растворяюсь в твоем бесконечном бреду.
Это слишком похоже на боль, чтобы не быть любовью.
Если я не приду - ты же понял, что я не приду, -
положи мою злую звезду к своему изголовью,
и она напоет тебе старые, вечные сны.
Ты проснешься другим
3
Пройдет и безоблачный день, и безоблачный год.
Пройдет ледяное сияние старых небес.
Планета вернется, и времени будет в обрез,
потом - не печалься, я знаю - и это пройдет.
Пройдет. Сосчитай до пяти и с улыбкой живи.
Холодные руки вернутся на круги своя
4
Ты же знаешь, я помню твои холода.
По далекой реке, невозможной реке
в океан уплыла ледяная слюда,
завещанье растаяло в теплой руке,
и осталось: живи. Ради Бога, малыш.
Ты же знаешь, я верю в твою немоту
5
Благослови меня печалью перекрестка
. . .
* * *
Лицедей, передай своей милой сердечный привет.
Лицедей, расскажи: я желаю ей только добра,
я желаю ей счастья на многое множество лет.
Мне самой дорога первозванная эта сестра.
Мне самой дорога первобытная горечь в крови
и чужие черты моего от рожденья лица.
Лицедей, расскажи: я желаю ей долгой любви
и забвения после, когда-нибудь после конца.
* * *
Он придет, идиот Агасфер, обескровленный зверь,
он вползет умирающей струйкой табачного дыма.
Я открою ему. Я сумею открыть ему дверь
и впустить его в дом, и сказать ему: "Здравствуй, любимый".
* * *
В день второго пришествия снега, как ты угадал,
вспоминаются вдруг имена и заблудшие души.
Даже лампочка в душе двоится, как синий кристалл,
и на этом кристалле растут розоватые уши.
Даже крысы в общаге имеют задумчивый вид -
и писали б стихи, но они не имеют бумаги.
Я не знаю, малыш, что сегодня тебя удивит,
но конечно, не драные крысы в холодной общаге,
и, конечно, не кошки, забывшие час и число.
Ты не альфа, дружок, да и я, извини, не омега.
Я не знаю, за что нам нечаянно так повезло
в этом странном году, в день второго пришествия снега.
* * *
"Это спят пирамиды, и в них бездыханные инки..."
Это спят в пирамидах своих безымянные инки,
это рвется на волю тупое беспамятство боли.
Толька пара нелепых штрихов на ненужной картинке,
просто новые греки в плащах, побелевших от соли.
Непонятная память о горечи долгого лета
и холодное бешенство: гордый, уйди и не мучай.
Там, за лесом, река и слепая мигрень без ответа,
без дождя, без надежды на сказочно призрачный случай.
И задернуты шторы, замазаны щели в заборе,
и не знают о смерти в полете уснувшие птицы.
Как рассвет, наступает великое горькое горе,
и опять наступает сентябрь на дорогах столицы.
* * *
Я пытаюсь простить все заранее, все до конца.
Этой глупой весной на Суворовском так одиноко.
А над верной Москвой остывает подобье венца -
пятисвечье реклам, пятисвечье фонарного рока.
И не стоит молчать, если можно куда-то идти,
и не нужно искать подтвержденья вчерашним обидам.
И какой-то чудак снова ждет у "Арбатской", к пяти -
не дождется, вздохнет и уйдет с независимым видом.
* * *
Новогодняя ночь - тишина, темнота - замолчи.
В новогоднюю ночь перестань говорить о живых.
Переплавленный воск, первородное тело свечи,
заливает глаза, остывает в изгибах пустых.
И на знамени - снег, а за окнами - только сентябрь.
Новогодняя ночь завершится другим сентябрем.
Это тело твое, потемневший литой канделябр.
Это тело твое. Надо верить, что мы не умрем.
* * *
Усталый зверь, ты, может, слишком дик
и слишком хорошо запомнил вечность.
Тяжелый крик - и собственный язык
тебе уже невнятен и не нужен.
Усталый зверь, остывший ученик,
тебе не по душе моя беспечность,
но через ночь приходит твой двойник,
чтоб молча стать моим отцом и мужем,
усталый зверь... Бездомная вода
уходит из открытого колодца,
и ты уходишь, словно навсегда,
не потому, что знаешь или помнишь,
а просто оттого, что холода,
дожди размыли профиль инородца,
и молча засыпает на руках
усталый зверь, беспомощный детеныш.
* * *
И чужие мужья, уходя, забирают с собой
имена этих странных, зовущих вериги крылами.
Я хотела бы знать, каково им теперь, с именами
непонятных созданий, с чужой непонятной судьбой.
Я не знаю. Но помню: имен моих хватит на всех.
Переулки мои и метро бесполезные своды
сберегут, возвратят непомерную дозу свободы
и забудут, покроют, отпустят невиданный грех
возвращенья домой.
* * *
А.Ш.
Золотые очки на лице краснокожей куклы,
ледяные глаза на ладонях слепого бога.
Невозможно врагам неподвластна твоя наука
невозможным богам непосильна твоя тревога,
и ломается голос в разломах бездомных улиц,
и крошится Москва на шершавой, шершавой коже,
и к тебе о тебе, и не громче, чем шепот устриц
на голодной траве и холодном песчаном ложе
под тяжелой водой.
* * *
В заповедно глухой, бесконечной реальности сна
ты меня не прости - это было бы слишком жестоко.
Я не знаю, зачем, но последняя капля вина
станет кровью твоей, и сумеет пролиться до срока.
Просто дрогнет рука молодого бездомного льва,
задрожат зеркала, покачнется литая ограда -
и тогда упадет, улыбаясь, твоя голова
и покатится прочь по холодным дворам Ленинграда.
И закончится ночь. И вернувшись в иные миры,
я однажды пойму, что затем и жила, чтоб воочью
на рассвете увидеть: мои проходные дворы
не спеша отпевают поэта, ушедшего ночью.
* * *
Прорасти - через год - по иссохшей траве,
умирающей хвои шуршащий привет
из-под ног - прорасти - я дождусь.
Успокой ее там, в вашей черной земле,
упокойся с ней сам - по привычке, в ответ,-
боже мой, упокой свою грусть
и не помни, что я - наверху - не жива.
Это так исправимо, что стоит ли знать?
Это даже немного смешно.
Прорасти - через год - как седая трава,
низойди - через век - как с небес благодать.
Не спеши - я твоя - все равно.
* * *
Над Городом дождь. Холодное лето.
Бездомные сны, как осенью - клином -
летят в облаках, с теплом тополиным,
летят никуда, к началу рассвета,-
туда, где сейчас немного посуше,
туда, где живет ничейное солнце.
И ночью трава - безумная - рвется
туда, где поют бессмертные души,
ломает асфальт слепыми корнями,
растит из стеблей холодные лапы.
И точки дождя, вселенского крапа,
по карте бегут косыми кругами.
* * *
Спасибо Господу за боль.
Любой кошмар вернется дважды -
и я опять забуду роль
и не пойму вчерашней жажды.
Под потолком растает дым -
и я опять останусь дома,
не изменю тебе с другим,
не изменю с тобой другому.
И налетевшая беда
не оскорбит, не изувечит.
На кухне капает вода.
А боль дается навсегда,
и с нею жить гораздо легче.
БЕССОННИЦА
Все же - я тебя бросила? ты меня?
Тихий омут, чужая вода.
Только горькое чье-то "вот именно"
трепыхается в тине пруда.
Может, выплыло мелкой рыбешкою,
может просто не хочет тонуть.
То ли семеро бегают с ложками,
то ли снова к утру не уснуть.
И венчальной свечою заплаканной
в небе теплится чья-то звезда.
Все мы, милый, теперь одинаковы,
тихий омут - чужая вода.
* * *
Сегодня люди стали на крыло
и, покружив над миром, улетают.
А нам с тобой опять не повезло,
а нам опять чего-то не хватает.
И мы с тобой остались на земле
и будем ждать большого снегопада.
А перья на раскрашенном крыле,-
да нам с тобой и даром их не надо.
* * *
Ночные истины обманчивы.
Мое смешное ремесло
то ничего совсем не значило,
то не туда меня несло.
А вот теперь пахнуло осенью -
И разлетается тетрадь.
Холодным строкам с редкой просинью
совсем не больно умирать.
* * *
Нескоро - потом - по иссохшей траве
(он выглядит так, словно все неотступно).
Негромкое "камера!", четко и крупно -
оставшийся след.
Потом - по сценарию - ржавый рассвет,
слепое, как осень, холодное утро,
глядит в объектив обреченно и мудро
бездомная тварь,
ребенок листает пустой календарь,
бамбук не спеша прорастает сквозь тело,
размытые титры, по черному белым,
открытый конец,
бесстыдной капели декабрьский свинец
пустую ладонь прошивает навылет.
Он кажется сильным. Он это осилит.
Спасибо судьбе.
* * *
А.Ш.
1.
К сезону дождей остывают любые слова,
но гибкий туман твоих рук захлестнет мою шею,
затянет, вопьется, и выдержать я не сумею,
и даже потом не пойму, почему я жива.
2.
Ты вернешься потом, наплевав на дела,
на семью, на себя, ты вернешься живой.
Это слезы мои прорастают травой.
Ты вернешься еще до сезона дождей,
до последнего сна над столицей моей,
ты успеешь ворваться в последний вагон.
Ты вернешься живым, это будет не сон,
ты вернешься и скажешь, что я не ждала.
* * *
А.Ш.
я выживу, выдержу. Вновь уходя,
запомни тепло моего отраженья,
запомни по струнам немое скольженье,
и капли на грифе, и капли дождя
я просто запомню: позвали дела.
Слепое пятно моего коридора,
аппендикс метро, бесконечные норы, -
и ты же мне скажешь, что я не ждала
но музыка будет. Ты выдохнешь: пусть.
Ты медленно вынешь меня из футляра.
Ты скажешь: котенок. Ты скажешь: гитара...
Ты струны погладишь, и я отзовусь
* * *
|
